Наставник приходил в себя.

Веки дрогнули снова. Послышался глубокий вдох и сразу же открылись глаза.

Я смотрел на красное свечение, охватившее его тело, и не верил. Хотел не верить, но не получалось. Это было реально. А ещё я понял, что даже в момент перехода на следующий магический уровень мой дар видеть попаданцев типа «сосуществование» работал.

Не хотелось верить, что у Петра Христофоровича, восемь лет натаскивавшего меня в инквизиции, в теле сидит попаданец. И, что самое обидное, я ничего сейчас не мог с этим сделать.

— Игорь… Ты пришёл.

Голос наставника прозвучал слабо, но узнаваемо до мурашек.

Я держал лицо, как на допросе, когда нельзя дать понять, что заметил оговорку.

— Пришёл, Пётр Христофорович. Лежи.

Пётр улыбнулся так, как улыбался, когда я ему честно говорил, что ненавижу заполнять бумаги после наших выездов.

— Шамана убил?

— Убил.

— А Артёма? Ушёл, чертяка?

— С Ушинским, через свиток.

Наставник прикрыл глаза, кивнул, и подбородок дёрнулся вниз и обратно, иногда он так делал, когда думал над чем-то серьёзным. Эту мелочь не подделать.

Тело Петра настоящее, жесты тоже, память на месте. А подача — нет. На допросе человека ловят не только на том, что он говорит, но и на том, как: где пауза в ответах, в каком порядке слова, с какой задержкой. Вот это у попаданца и плыло.

— Я слышал, как сектанты о нём говорили. Двойной щит, не пробить простым.

Внутри у меня всё опустилось.

Двойной щит — деталь, про которую я не докладывал никому. В Хельсинки рядом стояли Павлик и Дима, но вряд ли в той ситуации они отслеживали количество щитов. В отчёт инквизиции двойной щит я не вписал: сам до конца не понял, что это, гипотезу на бумаге фиксировать не стал. Настоящий Пётр узнать про это мог только если ему доверяли и обсуждали такое при нём. Возможно, и обсуждали. Но «не пробить простым» — это уже не пересказ услышанного, это оценка специалиста.

Я кивнул.

— Не пробить.

Пётр шевельнулся, поморщился, поднял руку и посмотрел на запястье: кольца не было. Рукав рубахи сполз. Я поправил его, как будто помогал, он не заметил.

— Освободил. Молодец, Игорь.

Помолчал и тут же добавил, как бы между делом:

— А что это за слово ты в зале кричал? Каррок? Слышал краем уха, до того как сознание ушло.

Вот и второе.

Слово я выкрикнул сам, во весь голос. Его слышали все, тут не зацепишься. Тут важно другое. Имя мне передал Пётр по каналу, в последнюю секунду, когда шаман уже заносил клинок. Кинул, как кость, чтобы я успел сбить камлание. Значит, в ту секунду Петром был Пётр. Настоящий. И настоящий помнил бы, что сам передал мне это слово. Не спрашивал бы, что я кричал. А этот спрашивает, будто слышал выкрик ушами, а что слово вышло из него же, не знает.

— Услышал у освобождённых заложников, — сказал я.

— А я в дороге услышал. В кабине четвёртой машины ехал. Артём шамана так назвал, а тот взбесился: мол, имя его произносить нельзя, сила камлания теряется, всё заново.

— Ты с ними в машине ехал?

— Да, машину веду, а сам у них в мозгу ковыряюсь.

Вот оно. Имя это сидит в Петровой памяти, оно отложилось ещё в караване. Его попаданец и достал, и объяснил откуда, а те несколько секунд боя, когда наставник пробился наверх и кинул мне это слово, не помнит. И, кажется, он сам не понимает, что вопросом про это слово выводит себя на чистую воду: для него «Каррок» — просто мой боевой клич, вот и щупает, много ли я нарыл про секту. Не дурак. Просто играет вслепую на поле, которого не видит.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, у нас есть много полезных данных.

— Что-то есть. Но молодец у нас ты. Я уж думал всё, не успеешь вовремя, и мне хана.

Пётр вдохнул глубже, прикрыл глаза.

— Игорь, ты на шестой перешёл?

— Перешёл.

И вот это тоже мимо. Пётр-настоящий спросил бы мягче, после паузы, посмотрел бы сначала, как я себя чувствую, снял бы видимые показания: дыхание, цвет лица, замерил бы сердцебиение. А этот спросил сразу, по списку, как опросник в анкете.

— Переход на шестой обычно считается самым тяжёлым. Некоторые без магии на месяцы оставались, а кто такой разгром учинял, что потом ещё полжизни расплачивался за повреждённую собственность.

— Знаю.

— А заложники? — Пётр повернул голову. — Удалось вызволить их?

Четвёртое.

Настоящий Пётр спросил бы сначала про Анну. Из её дневника я знал, что ещё в дороге Пётр почувствовал: девушка особенная. Что она — главное сокровище этой поездки.

— Заложники в безопасности. Уведены в надёжное место.

— Так вы тут не одни?

— Да, — я кивнул, не вдаваясь в подробности.

Четыре несостыковки за пять минут: щит, имя, уровень, заложники. Попаданец работает рывками, видно, либо у него доступ не ко всей памяти, либо попросту не хватило времени на то, чтобы всё это проанализировать. И в верхний слой ко мне не лезет, хотя должен был первым делом проверить, что я о нём думаю.

Но почему?

Тут два варианта. Первый — он ещё не освоился с магией. Второй — шестой уровень держит защиту сам, без усилия.

В любом случае сидевший в Петре попаданец явно дураком не был. Напрямик не прёт и сидит, слушает, что я говорю, собирая картину о новом мире из моих слов и воспоминаний Петра.

Значит, всё, что я скажу достаточно громко, попаданец услышит. Всё, чего не скажу, — не достанет. Этому правилу и буду следовать. Жаль, с Марией поговорить ментально не получится, это облегчило бы мне всё сейчас.

— Игорёк, дорогой, я отдохну… Не могу больше, устал. Дышать тяжело.

Он опустил веки, и через несколько секунд дыхание стало глубже, снова без сознания. Красная подсветка вокруг тела дрогнула и погасла. Теперь наставник опять не отличался от обычных людей. Тот, кто сидел внутри, ушёл на дно. Настоящий Пётр спал без надсмотра.

Маша сидела на другом краю алтаря. Я не заметил, когда она перестала водить ладонями над запястьем Петра. Сейчас напарница смотрела на меня и ждала.

— Что дальше? — тихо произнесла девушка.

Я не ответил — думал. Попросить её найти ошейник вслух нельзя: попаданец услышит сквозь сон, среагирует, и в момент защёлкивания я получу удар магией жизни шестого уровня, которой обладал Пётр. У Маши — четвёртый, у меня — ноль.

— Маш, останься, присмотри. Я сейчас приду.

Она подняла на меня глаза, вопросов не задала, кивнула. Я пошёл к лестнице.

Первый шаг вверх дался тяжко.

Источник на нуле, тело знобило, хотелось остановиться и вывернуть всё из себя, вот только нечего.

Лестница двадцать пять метров, вытесанная в граните ступеньками разной высоты. Я держался за каменную стену с письменами и поднимался шаг за шагом. Каждое движение отдавалось в коленях и пояснице. Тело после перехода было чужое, не моё, мышцы работали в четверть силы, и я заново учился их слышать.

На третьем пролёте я остановился. Здесь стоял барьер. Сейчас пусто. Я провёл ладонью через невидимую плоскость — ничего, воздух свободно шёл вверх и вниз по лестнице.

Выходит, барьер был завязан на кого-то из магов в той троице. А, может, и на резонатор, который раскрошен, вот и барьер снят. Но идти по лестнице всё равно тяжело, вязко, как через воду. Значит, на барьере магия старого храма не заканчивалась. Ну ничего, доберусь до ордена, доложусь, и сюда отправят лучших археологов империи для изучения этой диковинки.

Наконец долгожданный выход.

На улице темно, ночь, воздух холодный. Я постоял полминуты, подышал. Голова прояснилась на секунду, потом снова поплыла, стоило начать движение.

Направился к клеткам, где держали пленников. Там наверняка остались ошейники подчинения. Так и оказалось: в вещах одного из убитых охранников я нашёл три ошейника и три амулета, а также две зеленоватые бутылочки целебного эликсира Пестовской мануфактуры и один мутно-фиолетовый — энергетик.