— Спасибо.

— Идём.

Под ногами проминался светящийся в ночи мох, сейчас он был обычного серо-зелёного цвета.

К полудню вышли к острову.

Здесь ничего не изменилось, тот же подъём с северо-восточной кромки, та же тропа между валунами, тот же выход на ровную площадку у тентов. Три грузовика на местах: два ЗИЛа в ряд, третий — притопленный у северной оконечности, с задранным капотом. Одного грузовика не хватало. Лагерные палатки, кострище.

Я подошёл, потрогал угли — холодные, выходит, Снежный не разжигал, ну и правильно.

Захар ушёл в мир «Кержак», забрав один из ЗИЛов. Тоже правильное решение. Увезти двадцать человек на одном пикапе тяжело. А так хоть с каким-то комфортом поедут. Если вдруг сломается, то на пикапе пару ходок сделает.

Я посадил Петра у кострища и решил обойти с Марией остров, всё обыскивая. Палатки сектантов — тряпки, обрывки, посуда. Кострище холодное. Первый ЗИЛ — кузов пустой, кабина пустая. Пошёл ко второму.

И услышал шорох.

Тихий, шёл откуда-то со стороны кузова, как будто что-то скребётся.

Я подошёл ближе, прислушиваясь. Шорох повторился, слабый. Через несколько секунд снова, чуть громче.

Без магии не понять: зверь или человек, большой или маленький, двигается или прижался. Сейчас для меня это было лишь простое царапанье в металле.

— Маш, — я поманил её рукой.

Напарница подошла, остановилась за моей спиной.

— Слышу, — тихо сказала она. — В кузове.

— Прощупай.

Она закрыла глаза, открыла через пару секунд.

— Живое. Мелкое. Фон не разобрать, ящики мешают, в них что-то сильно фонит. Может, крыса. А, может, нет.

Я потянулся к револьверу, но остановился: патронов для него мало. Снял с плеча автомат, передёрнул затвор.

— Прикрой. Проверю.

Напарница подняла револьвер.

Я подошёл к заднему борту, открыл его. Тент сзади был повреждён, лохмотья висели по краям, внутри полумрак.

Встал на подножку.

Шорох прекратился.

Я поднял автомат, направил в темноту кузова, палец на спусковом крючке.

Прошёл за металлические клети, в которых сектанты везли украденных людей, направляясь в тёмный угол, где угадывались очертания деревянных ящиков.

Я подошёл ближе и пнул ногой ближайший. Тут же из темноты мне под ноги метнулся комок бурой шерсти.

Палец на спуске замер, не нажав.

Комок пролетел у самого пола по днищу кузова, отскочив на длинных задних лапах, как заведённая пружина. Он ушёл в тростник у воды. Только метёлки качнулись и встали.

— Кто это был? — Мария оглянулась, так и не опустив револьвер.

— Тушканчик из «Кержака». Патроны на эту крысу тратить жалко. Хотя Быков, мой бывший напарник, говорил, что они вкусные, — я поставил автомат на предохранитель и закинул на плечо.

— Фу… — наморщила носик девушка. — Мне кажется, крыса покрупнее будет. Как он вообще тут оказался?

— Видно, запрыгнул в портал, когда грузовики с сектантами перемещались, или когда Захар уходил.

— Ну да… — выдавила напарница, пряча револьвер в кобуру.

Я вытащил на свет, к краю кузова, все три ящика и открыл первый.

Еда. Сухпайки в плотной бумаге, банки, галеты в пачках, мешочек чая. Ящик заполнен от силы на четверть. Я прикинул на глаз: на троих недели на полторы, если экономно.

Второй ящик загремел стеклом. Пойло и эликсиры. Бутылочки разных размеров и цветов, многие початые, клейма на боках вразнобой: кто что урвал по дороге, на то и рассчитывали. Я перебирал, читая названия у горлышка. Зелёные целебные Пестовской мануфактуры — две штуки, пломбы целы. Мутно-фиолетовый энергетик — тоже Пестов. Переложил их в ящик с припасами, остальные оставил и отодвинул от борта.

Третий — поломанные амулеты и ошейники подчинения, оплавленные артефакты, обрывки цепочек. Хлам. Я приподнял один — по руке прошла слабая щекотка, фонит даже разбитый.

— Видишь? — я кивнул на хлам. — Из-за него ты фон не читала. Битые артефакты гудят даже мёртвыми.

Я закрыл и отодвинул ящик.

— А почему другие пузырьки не берёшь? Там целые ещё были, не начатые.

— Потому что это ширпотреб. «Феррейн», «Кёлер», «Пель». На колониальный рынок льют бочками. От «Феррейна» полдня знобит, «Пель» горчит так, что лучше и не пить. Эти, — я спрыгнул и понёс к кострищу первый ящик с припасами и тремя склянками, — Пестовские. Эталон качества.

Маша посмотрела на ящик с зельями ещё секунду, но спорить не стала.

— Идём к костру, — сказал я. — Поедим по-человечески.

Я поставил ящик с припасами около Петра и пошёл за дровами. Сектанты притащили их с собой из «Ухинска». В основном это были обрубки тропических стволов, тяжёлые, смолистые, для здешней болотной сырости в самый раз.

Костёр зажёг бензиновой зажигалкой. Латунный корпус с вмятиной и гравировкой ордена на боку. Пётр сунул её мне в руку в день, когда я перешёл из адептов в мастера. Сказал тогда: «Спичкой пусть в отчётах чиркают. В поле держи огонь под рукой». Покосился на наставника: тот сидел у кострища на бревне, смотря в одну точку.

Огонь занялся неохотно: дерево успело отсыреть. Но через десяток минут над костром уже висел котелок с торфяной водой, а ещё через полчаса я раскладывал по трём железным мискам кашу с тушёнкой. На огне же закипала новая порция воды для чая.

Первая еда больше чем за сутки показалась просто сногсшибательной. Даже галеты не ощущались такими пресными, как всегда. А вот чай отдавал железом.

Усевшись рядом с Петром, я протянул миску, но он никак не реагировал. Тогда я свободной рукой нащупал активатор.

— Ешь, — повторил я.

На этот раз Пётр взял миску. Ложка пошла ко рту мерно, как метроном. Глаза открыты и смотрят вперёд, но мимо огня, мимо меня. Старик жевал и глотал, и всё в нём работало правильно, но вот воли не было.

Восемь лет вместе. Тысячу раз сидели вот так у костра во время многочисленных выездов в отдалённые точки империи. Он научил меня всему, что я знал в оперативной работе. А теперь наставник ест из миски по команде амулета, что лежит у меня в кармане, и не вспомнит об этом, пока снова не станет собой.

Я перевёл взгляд на огонь, подбросил веток, а потом взял свою порцию и начал есть.

Маша грызла крекер и вдруг повела головой в сторону, к ближайшему грузовику.

— Он там. Под колесом.

Она отломила небольшой кусочек от галеты и положила на ладонь, вытянув руку.

Зверёк не показывался долго. Потом — рывком: не было — и вот он у самой ладони, схватил крекер, и снова нет. Появился метрах в десяти, на ящике, сел столбиком и принялся грызть, держа добычу в передних лапках. Глаза-бусины смотрели на нас, не мигая.

— Зачем кормишь? — спросил я.

— Не знаю, — Маша пожала плечами. — Он просто милый.

Минут через десять, когда мы уже потягивали болотный чай, зверёк снова возник у Машиного колена. Она опустила руку и провела пальцем по бурой спинке.

— Какой же он всё-таки хорошенький.

— Осторожнее, — сказал я. — Тушканчики заразу переносят. Смотри, чтоб за руку не цапнул.

— Не укусит.

Напарница продолжила гладить зверька. Ему это начинало нравиться: прижал к телу огромные уши-локаторы и прищурил глаза.

Я наклонился и потянулся погладить тоже. Зверёк дёрнул мордой, оскалил мелкие зубы и щёлкнул ими у самых моих пальцев. Я отвёл руку.

— М-да… Чем-то я ему не понравился.

— Он боится тебя.

Маша почесала зверьку под подбородком, и тот закрыл глаза, вытягиваясь.

— А их вообще кто-то держит дома? — спросила девушка.

— В колониях часто заводят. Дети их обожают. Зверёк неприхотливый, ест, что дашь, на руках сидит. У одного очень влиятельного фабриканта жил такой, говорят, всю жизнь с ним на плече ходил.

— А зачем везде с собой брал?

— Польза от него есть, — я подбросил ещё одно полено в огонь. — Зверь чует беду раньше человека. Где маг чужой, где тварь крупная, где засада — он стрекочет или замирает. Тот фабрикант всегда с ним ходил и на совещание брал: захрипел зверёк — значит рядом что-то не то. А тебе в детстве подобных историй не рассказывали?