— Они здесь! Секунду.

На моём байке висела закреплённая ремнём канистра. Сорвал её, быстро скрутил крышку и припал к горлышку. Вода прохладная, с привкусом железа, сейчас она казалась слаще всего на этом свете. Я пил и чувствовал, как отпускает горло, как язык отлипает от нёба, как проясняется голова. Оторвался, сунул Марии. Она пила, запрокинув голову. Передала Петру. Тот обхватил канистру двумя руками, отпил, расплескал на грудь, да и плевать.

Опустошили в три горла за две минуты.

Я выдохнул, обтёр губы рукавом. Глянул на часы.

Половина четвёртого.

Шанс есть.

Шустрик к мотоциклам не лез. Он сидел у входа в гараж столбиком, и к нему уже сбегались сородичи.

Их набралось с десяток. Выскакивали из травы, вставали в ряд, поднимая головы, как сурикаты, поводили ушами. Подбирались к Шустрику, тыкались носами — обнюхивали, признавали.

Дома. Он вернулся домой. Именно отсюда он попал в болотный «Орск» и именно к своей стае поспешил, как только опять оказался в знакомом мире.

Мария присела на корточки, вынула из сумки последнюю упаковку галет. Тех, что так полюбились зверьку на болоте. Девушка высыпала угощение горкой на сухую землю, отступила.

Тушканчики двинулись по очереди, осторожно. Хватали по кусочку, тащили в траву, возвращались за следующим. Шустрик стоял рядом и не ел. Смотрел на нас.

— Ну вот, — тихо сказала Мария. — Иди. Тут твои.

Она положила рядом с горкой всю пачку.

Зверёк дёрнул ухом. Подбежал к ней, ткнулся носом в ладонь — раз, коротко. И отскочил к своим.

— Спасибо, малыш, — тихо сказал я.

Отвернулся и тут же начал выкатывать из укрытия первый мотоцикл. Потом вместе вытянули «Урал», он был тяжелее.

— По коням. Пётр, ты со мной. Маша, не отставай.

Наставник сел сзади, обхватил меня. Мария оседлала свой мотоцикл, завела. Движок схватился с первого раза.

Я бросил последний взгляд на бугор. Тушканчики растаскивали крекеры. Шустрика среди них было уже не отличить.

Степные дороги летели под колёсами бурой лентой.

Мотоциклы шли ровно, мощно. Ветер трепал волосы, иногда впереди поднимались облака пыли, в которые мы с разгона врезались.

Я гнал по колее, потом она соединилась ещё с одной дорогой, потом ещё. С каждым новым километром она становилась всё шире и шире. Стрелка спидометра легла к упору. Трава сливалась в сплошной бурый поток, неровности подбрасывали колесо, и я привставал над седлом, принимая тряску на ноги, чтобы не сбавлять ход.

Часы торчали из-под куртки, я то и дело поглядывал на них, выжимая из железного коня всю возможную скорость.

Шесть вечера.

И впереди, на горизонте, поднялись из степи две тонкие колонны. Стационарные столбы телепорта. Между ними уже дрожало марево портала.

А пока я смотрел, марево сгустилось, налилось фиолетовым, и в него один за другим стали заходить люди на мопедах и велосипедах с огромными корзинами лекарственных трав на плечах. Это были сборщики, и они уходили в «Ухинск» через последнее вечернее окно.

Портал был открыт.

Реально открыт.

И это не был мираж на горизонте — вон, люди заходят в него и растворяются.

Я пригнулся к баку, выкрутил ручку до упора.

Мария шла справа, позади на полкорпуса.

Я открыл канал.

«Поднажми. Должны успеть».

Последний сборщик в ярко-жёлтой куртке уже занёс ногу в портал, но что-то услышал и оглянулся: на нас, на два мотоцикла, идущих на пределе. Он открыл было рот для возгласа, но растворился в воронке.

Всё. Прошли все.

Остались только мы. Неслись на полной к телепорту.

Пока он ещё не закрывался.

Пять секунд.

Десять.

Стационар — это тебе не свиток, окно широкое, гаснет не вдруг. Я выжимал из «Урала» всё, что только можно, Мария рядом, не отставала.

Слезать и завозить мотоциклы в воронку как положено некогда, да и плевать на «положено». Влетели прямо так, на ходу, выкручивая газ на полную.

Мурашки по коже, темнота и тут же яркий свет мира «Ухинск».

Перед нами ещё не разошедшиеся сборщики с большими корзинами трав выше головы, на велосипедах и мопедах.

Я положил «Урал» юзом, уводя мотоцикл от скопления людей на выходе из КПП. Мария повторила тот же манёвр, остановившись в полуметре. Пострадали лишь две большие деревянные коробки, дожидавшиеся завтрашнего утреннего открытия врат.

Сердце колотилось как бешеное. Мы успели на последний вечерний проход. Мы в форте.

Между столбами уже гасло марево портала. Он закрывался.

— Спасибо, что разошлись, — сказал я спешащим на помощь сборщикам трав.

Первым подбежал мужчина в жёлтой куртке и расплылся в щербатой улыбке.

— Так это я вас углядел! — он ткнул пальцем в грудь, страшно довольный собой. — Кричу своим: догоняют, мол, не толпитесь в проходе! Там ещё двое!

Я хлопнул мужика по плечу, и тот заулыбался ещё сильней.

Остальные неравнодушные помогли поставить мотоциклы на колёса, встать Петру и Марии.

— Проходите, не задерживайтесь! — выкрикнул пожилой унтер в очках, наполовину высунувшись из будки у входа на предпортальную территорию.

Сборщики поторопились прочь, мы прошли к будке последними.

— Рисковали, ох рисковали… — неодобрительно покачал он головой, — не успели бы добраться вовремя… Ох…

И тут до меня дошло. Плащи мы сняли ещё в «Орске», эмблемы ордена отцепили, чтобы маг земли не признал в нас инквизицию. Так и ехали: двое в дорожных куртках без знаков да старик.

Я полез во внутренний карман, достал эмблему ордена и нацепил.

Унтер вытянулся.

— Так это вы⁈ — выдохнул он и посмотрел на здание комендатуры форта. Оттуда, размахивая руками, бежал тучный человек в форме.

— Вы целы! — выдохнул комендант форта, остановившись. — Вернулись! А меня с утра инквизиция донимает.

— Целы, как видите. А чего орден-то хотел?

— Выслали группу зачистки, завтра должны прибыть.

— Понятно, — сказал я. — Доложу сам. Где у вас связь?

— Второй этаж башни. Пойдёмте, я вас провожу.

— Спасибо.

Прежде чем уйти, я кивнул на тетрадь в руках унтера.

— Дай-ка журнал. За сегодня и за вчера.

Служащий протянул. Я пролистнул. Утренние окна, дневные. Имена, числа. Техника не вписана — её тут отродясь не вносят, только людей.

— А кто на утреннем дежурил? — спросил я как бы между прочим.

— Я, — ответил служащий.

Я протянул тетрадь Петру.

— Христофорович, посиди-ка с журналом, пока я доложусь. Глаз у тебя на это намётан.

Старик кивнул, придвинул тетрадь, и они с унтером склонились над страницами.

Узловая занимала небольшую комнату под крышей надвратной башни. Связист при виде эмблемы инквизиции подобрался, тут же соединил меня с колониальным управлением ордена, протянул тяжёлую трубку.

Шипение. Щелчок.

— Дежурный слушает.

— Мастер-инквизитор Воронов. Со мной адепт Черкасова и магистр Григорьев Пётр Христофорович. Вышли из «Орска» через «Кержак», сейчас в Песчаном. Спасение не требуется, двигаюсь в штаб для полного доклада. Спасённые нами заложники в штабе?

Пауза. Шорох бумаги на той стороне.

— Воронов… принято. Подтверждаю, освобождённые заложники в Новогородске. Оставайтесь на связи по маршруту. В следующем форте, возможно, будут указания.

— Принял.

Щелчок. Гудок.

Я положил трубку, спустился во двор. Мария ждала у мотоциклов, Пётр всё сидел над журналом с унтером.

— Что у тебя, Христофорович?

Наставник не поднял глаз от тетради.

— Любопытная арифметика. Утром в «Орск» зашла группа из шести человек, а к обеду вернулся только один.

— Сходится. Имя вернувшегося есть?

— Записано, — Пётр постучал ногтем по строчке, — только губу не раскатывай. Документ у него наверняка липовый.

— Ложный след?

— Скорее всего, — старик всё же переписал фамилию себе, — но запишем. Раз липа, то, скорее всего, ещё где-нибудь всплывёт.