Гатчина. Полный курс. Я помнил ту тетрадь, как листал её в гостинице над остывшим телом. Первый курс ему читал Безобразов, тот же зануда с указкой, что и мне когда-то. А вот защиту ауры — Никодимов. Экстраординарный курс. Такой давали троим с потока, не больше, лучшим из лучших, и попасть туда стоило года жизни. Когда я учился, Никодимов уже не преподавал, его имя поминали как легенду.

Я раздумывал, держа в руках одну из отгрузочных, выписанных на тот адрес.

Соколов протянул руку, взял у меня документ, пробежался глазами. Потом перебрал остальные, что я отложил, и обронил, ни к кому не обращаясь:

— Так вот кого они так боялись…

И глянул на работников у стены. В бумаге этого не прочесть, менталист считал это с бедолаг раньше, когда оседали по стене. Он положил бумаги обратно, ровно на то место, откуда взял.

Я перевернул один из отгрузочных листов Берёзова и заметил в углу отметку карандашом, уже другим почерком. Литера «К» и две цифры за ней. Я уже видел такую. Записная книжка Сергеева, главы каравана, что мы с Захаром перехватили в «Данилино». Тогда скользнул мимо, мало ли что человек чиркает в дневнике. Теперь «К» встретилась снова: на бумагах лучшего менталиста Сергеева, одна и та же пометка, одной рукой.

Совпадение? Не люблю совпадений. За ними всегда что-то скрывается.

Я сложил бумаги в стопку и прижал ладонью.

— Аркадий Платонович, Дима, — я повернулся к ним, — у меня зацепка. Надо съездить проверить адрес.

Волков глянул на меня как на спасителя, готовый сорваться прочь из этого гиблого места, прочь от бумаг.

— Чей?

— Менталиста, с которым я схватился в среднем форту «Ухинска». У него тут, в Серове, дом.

— Навряд ли там что-то осталось. Сектанты наверняка уже концы подчистили, — оторвался от бумаг Соколов.

Я пожал плечами.

— Аркадий Платонович, я с Игорем съезжу. Бумаги-то не убегут, — вмешался в разговор Димка, понимая, что ещё немного — и шанс упущен.

Соколов поправил одну из стопок с бумагами, молча поднялся. Снял с гвоздя чёрный плащ, перекинул через руку.

— Чего встали? Поехали, — сказал старик и пошёл к выходу.

Через пять минут с территории склада выкатил чёрный микроавтобус, за ним две полицейские машины. Я следом на «Урале».

Дорога потянулась к дальней окраине, и по пути всё складывалось в единую картину. Нерядового менталиста просто так в дом за городской чертой не сажают, а Берёзова — гатчинского, с экстраординарным курсом, ученика легенды не посадили бы вовсе. Очень ценный, значит, в доме он жил не один.

Я дал газ.

На прямой «Урал» играючи обошёл микроавтобус. Я поддал ещё газу и оторвался от колонны. Чёрная коробка инквизиции и две полицейские легковушки растаяли позади, в мареве над разогретым асфальтом.

Серов невелик, с один петербургский район, и днём ни машин, ни прохожих — все спасались от полуденной жары в тени. Мотоцикл же всегда быстрее казённой машины, и этим стоило воспользоваться. Мне нужна была минута без лишних глаз и ушей.

Проехал центр, резко свернул на одну из боковых улиц, остановив мотоцикл в тени. Соскочил и тут же метнулся к таксофону у стены, кинул жетон и приложил артефакт шифрования к трубке, набирая номер.

Гудок. Второй.

— Филипенко, — послышался голос.

Голос у Ивана Ивановича всегда ровный, тяжёлый, будто кладёт слова как кирпичи в кладку.

— Воронов. Здравия желаю.

— Воронов, — повторил он без удивления. — Совещание пропустил. Пономаренко тебя обыскался, как, впрочем, и твой напарник. Я ответил, что особым поручениям расписание — не указ. А ты где?

— В «Серове». Приехал посмотреть на склады сектантов и вышел на дом Берёзова, менталиста, которого я прикончил в «Ухинске». Дом на окраине. Еду туда с Соколовым.

Микроавтобус показался на дальнем повороте. Чёрная точка в пыли.

— Аркадий, значит, с тобой, — Филипенко не спрашивал, отмечал. — Замечательно. Слушай сюда. Оба твоих отчёта у меня. И первый, общий, и второй, что ты передал лично. Второй я показал только Софье Михайловне, другим пока не покажу.

— Почему?

— Потому что у нас где-то течёт. Сведения уходят. Поэтому повторюсь: про свой дар молчи, о нём не должен знать никто. Новый-то ещё не открылся на шестом? — Иван Иванович замолчал, дожидаясь ответа.

— Улучшился прошлый, теперь вижу «замещение».

— Вот оно как, — протянул он. — Тогда тем более молчи.

Про Черкасову я говорить не стал, сначала разберусь сам.

Выглянул за угол на проспект. Микроавтобус вырос на повороте, за ним блеснули фары полицейских. Оставалось ещё метров четыреста.

— Понял, — сказал я.

— Дом важнее любого совещания. Если что найдёшь интересного, то доложишь мне лично по возвращении. Я тут пробуду ещё пару дней. И с задержанными работай аккуратнее, а то обычно они у тебя до офиса не доезжают.

— Как получится.

Трубка щёлкнула.

Колонна подкатывала к ближайшему перекрёстку. На углу мигнул и налился красным светофор, единственный, наверное, на всю окраину. Микроавтобус встал.

Я повесил трубку, прошёл к «Уралу», присел, трогая трос сцепления, будто он меня и задержал. Чёрная коробка инквизиции тронулась на зелёный и, заметив меня в переулке, сбавила ход. Я махнул рукой, мол, проезжай, сейчас догоню.

За тонированным стеклом было не разобрать лиц, но транспорт клюнул носом, а потом разогнался вновь. А я перекинул ногу через седло и тронулся следом, через минуту догнав их.

Дом Берёзова стоял почти на самом отшибе, после него ещё пара строений, и начиналась городская стена. Одноэтажный, под черепицей, с небольшой верандой-столовой. Палисадник зарос, но ещё не одичал.

Колонна встала у калитки. Полицейские высыпали первыми, оцепили двор. Соколов не торопясь выбрался из микроавтобуса, чёрный плащ всё так же через руку. Волков выпрыгнул следом, потягиваясь.

— Что-то не очень похоже на логово сильного менталиста, — бросил мне друг.

Дверь оказалась заперта. Портить замок я не стал, сначала прощупал косяк и порог на ловушки и спрятанный ключ — не нашёл. Тогда достал отмычки и взломал. Сухой щелчок, и створка пошла внутрь.

Лицо тут же обдало прохладой. В доме жил человек небогатый и опрятный. В прихожей на крючке плащ, под ним аккуратно составлены башмаки, носок к носку. На полке щётка для обуви, гуталин, банка с ваксой, и всё подписано мелким ровным почерком на бумажных полосках. Почерк менталиста.

Берёзов и дома оставался Берёзовым: всё по местам, всё подписано, всё на учёте.

Я прошёл дальше, заглядывая в комнаты.

Кухня, спальня, ванная и кабинет, — всюду один и тот же почти маниакальный порядок. Все строго на своих местах, всё, что можно подписать, подписано и ровно расставлено.

Человек тут жил явно один и готовил на одного. В погребке под окном картошка, лук, банка солений: запас на месяц вперёд. Так не запасается тот, кто съезжает. Так запасается тот, кто рассчитывает вернуться и не тратиться лишний раз.

И вот мы наконец дошли до кабинета. Стол у окна, лампа под зелёным абажуром. Стопка тетрадей, корешок к корешку, ровно. Раскрытая книга лежала обложкой кверху, рядом заточенный карандаш. Человек не просто читал, он работал с текстом.

Над столом полка с книгами в потёртых переплётах, я прошёлся по ним глазами: грамматики мёртвых языков, словари, тонкие оттиски без обложек, два тома по теории менталистики. Книги рабочие, с закладками и пометками на полях.

Берёзов читал по делу, про чужие языки и про то, как устроена чужая голова. На краю стола чашка с засохшей на дне коричневой коркой. Кофе, выпитый неделю назад. Сектант будто вышел из дома, думая вернуться вот-вот, и даже чашку не сполоснул.

Только вернулся сюда не он, и мы не первыми сюда вошли. Кто-то прошёлся по комнатам до нас.

Ящики стола выдвинуты, но не до конца, буквально на ладонь-две, как выдвигает тот, кто торопится и заглядывает, а не вынимает. Книги в шкафу рядом стояли неровно, часть вытащена и засунута назад криво, корешками внутрь, а у такого хозяина как Берёзов корешками внутрь не стояло отродясь. На полу за креслом два тома брошены веером. Тут рылись.