Филипенко прочёл бланк. Лицо поменялось буквально на мгновение и тут же приняло обычное выражение. По этому лицу вообще трудно читать, я только по вздувшейся на виске жилке понял, что новость ему принесли жуткую. Иван Иванович встал так резко, что грохнулся стул за спиной.

— Машину. Дежурную группу. Техотдел на выезд, — на ходу приказал он адъютанту. И мне, уже от двери: — Воронов, за мной.

— Что случилось? — спросил я, поднимаясь.

— Ночью вырезали охрану, — Филипенко уже снимал плащ с крюка. — Снежные пропали. Оба.

Снежные. Захар и Анна. «Надёжная охрана, какой в стране удостаиваются единицы», — так сказала Софья месяц назад. Выходит, эта охрана сейчас и лежит.

Мы пошли к выходу, и про запрет больше никто не вспомнил, стало не до него.

В дверях приёмной, будто почуяв, уже стоял Пономаренко.

Управление стекалось вниз на глазах: по лестнице гремели сапоги, во дворе один за другим заводились микроавтобусы. Кортеж собрался за минуты. Хорошо, что центральный колониальный архив находился в двух зданиях отсюда. Я с Марией успел добежать до мотоциклов и пристроиться в хвост колонны, когда она уже растянулась по набережной.

Ехали на окраину, в один из престижных пригородов Новогородска: улицы с липами, простые дворянские особняки в два-три этажа, при каждом стоял гостевой домик. Это не родовые гнёзда, а жильё преуспевающего служилого дворянства, каких в столице колоний десятки.

У нужных ворот уже теснились чёрные машины: три микроавтобуса, легковые с характерными инквизиторскими номерами и буквами: «РУН». Техотдел раскладывал на брезенте у калитки обломки артефакта — крупные, оплавленные по кромке. Купол тишины. Бой шёл ночью под колпаком, и квартал спал, ничего не слыша. Обнаружила пересменка, только в обед, по графику.

Снаружи дом стоял почти целый: пара разбитых окон на втором этаже да сорванная калитка. А вот внутри особняк представлял печальное зрелище. Прихожая выжжена до кирпича, лестница держалась на честном слове, копоть лежала по стенам языками — работали сильные маги и не церемонились. Охрана полегла вся, до последнего человека: у окон, у входа в подвал, на лестнице. Я шёл между тел и читал, что тут произошло, как открытую книгу. И чем дальше заходил, тем явнее бросалось в глаза, что не оказалось тел нападающих. А их тут полегло прилично. Вот бурое пятно во всю ширину коридора, такое не оставляет раненый, такое оставляет труп, пролежавший на месте не одну минуту. Вот волочильный след к чёрному ходу. Вот ещё пятно, у лестницы.

— Своих убитых унесли, — Филипенко озвучил это ровно, ни к кому не обращаясь.

У пролома в подвальной стене нас застал специалист техотдела.

— Господин гранд-мастер, разрешите доложить, — обратился он к Филипенко, — в подвале обнаружен подземный ход. Направление северо-западное, общая протяжённость порядка пятисот метров, выход на поверхность с обратной стороны рощи. Завален при отходе. Мы прошли по остаточной магии и колебаниям грунта: внутри пусто, никого. Вскрывать не стали — незачем. И ещё: завал пробовали разбирать до нас, у выхода следы работы. Бросили. Похоже, сильного мага земли у нападавших не нашлось.

— А лом? — спросил я. — Среди вещей в доме лом нашли?

Техник глянул на меня, потом на Филипенко — мол, это ещё кто? Филипенко коротко кивнул: отвечай.

— Никак нет. Инструмента такого не значится.

Вот и весь пазл. Захар и Анна живы. С тем усилением, что могла дать дочь отцу, тот и километровый туннель проложит. Значит, живы. И дверь так закрыли, чтоб никто не открыл.

— Евгений Анатольевич, — Филипенко уже стоял посреди двора, и голос его слышала вся усадьба. — Организация розыска на вас. Все силы управления. Розыск в целях защиты. Найти и охранять.

Пономаренко вытянулся и просиял так, будто ему вручили орден.

А я стоял и не верил. Ведь ещё перед нашим отъездом в заповедник этот человек наводил справки про Захара и Анну. Теперь он же возглавит их розыск, со всеми силами управления и со всеми докладами на своём столе. Совпадение? Возможно. Выводы по этому поводу делать преждевременно, но недоверие к этому мелочному интригану никуда не делось, и я положил его в копилку, где уже становилось тесно.

А следом пришла запоздалая мысль. Личные дела Снежных. Софья намекала. Пётр намекал. А я гонялся за родом Пестовых, хотя обязан был поинтересоваться Захаром.

Теперь на архив у меня запрет. И для кого-то очень вовремя.

Двор усадьбы начал пустеть на глазах: группы получали квадраты, машины разворачивались, Пономаренко раздавал направления с крыльца, как дирижёр, дорвавшийся до оркестра. Не причастных в колониальном управлении не осталось: поиском занимались все.

— Патроны? — спросил я Марию у мотоциклов.

— Шесть антимагических. Разрывных две дюжины.

— У меня и того нет. И ножи, — я вытащил свой рунный, повернул к свету. Руны на клинке едва теплились. Паша сколько раз бурчал: заряд держится две недели, изволь заряжать сам или являться на зарядку по графику. А у нас с последней зарядки как минимум семнадцать дней кармана да неделя сверху. — М-да… Хороши инквизиторы: ствол пустой, нож дохлый.

— Тогда в оружейку? — сказала Мария. — Пока нас не приписали к какому-нибудь квадрату.

Кивнул.

Оружейка колониального управления располагалась в цоколе левого крыла: решётка, стойка, за ней немолодой технарь в безупречно выглаженном халате без единой дырочки. Он принял ножи и посмотрел на нас поверх очков.

— Это как понимать? Разряд полный, ещё бы пару дней — и артефакт на выброс. Техотдел вам зачем графики пишет? Для стенки?

— Виноваты, — согласился я. — Обстоятельства.

— Обстоятельства у всех, — забухтел он, но уже нёс с полки два обменных ножа, заряженных, с ровным свечением. — А ножи потом мне восстанавливать.

Из глубины, из-за стеллажей, высунулась вторая голова, помоложе:

— Фёдорович, ты чего разошёлся? Это ж те самые из гатчинского управления, которые три недели попали в… — технарь замялся, видно, вспоминая, как теперь темпоральный карман называть, — в «объекте № 17».

— Те самые? — Фёдорович посмотрел на нас с новым интересом, и ворчание съехало на пол-октавы. — Тогда понятно, почему разрядились. Ладно. Что ещё нужно?

— Патроны. Антимагические и разрывные. И часы взамен изъятых Павлом Киселёвым.

Новые часы нашлись сразу — командирские, номерные, точно такие же, как мои прежние. Орден одевает и вооружает сотни магов, тут не до разнообразия. Я застегнул ремешок, завёл, сверил с настенными. Половина восьмого вечера.

Антимагических, с алыми насечками, Фёдорович выдал по две дюжины каждому, не забыв при этом изъять неиспользованные патроны у Марии. Разрывных отсыпал с полсотни. А потом сверился с журналом и посмотрел на меня как на недостачу.

— Воронов… Так вы у нас на довольствии не значитесь вовсе. У вас всё гатчинское. Непорядок. По колониальному управлению положено: плащ, револьвер, часы, нож. Часы и нож выдал. Получите остальное.

— У меня свой ствол.

— Свой — это свой, а положенное — это положенное, — он уже выкладывал на стойку кобуру с новеньким револьвером и свёрток с плащом. — Не хотите — пишите отказ в трёх экземплярах, с обоснованием.

Я оглянулся на вход: за нами уже образовалась небольшая очередь на получение патронов. Возьму. Я расписался и забрал, спорить с интендантской логикой себе дороже, а второй ствол карман не тянет. Мария наблюдала за моей капитуляцией с непроницаемым лицом, но глаза у неё смеялись.

Ночь мы отдали общему поиску, и запомнилась она мне не следом и не боем, а количеством чёрных плащей на квадратный километр Новогородска. Дальше всё словно в калейдоскопе. Адрес на выселках — плащи уже там, дом пуст с лета. Склад бывшего кучумовского подворья — у ворот микроавтобус, в микроавтобусе зевающий стажёр с журналом. Третий адрес — снова плащи. На телепортах встали усиленные наряды, досматривали всех, от купцов до молочниц, сверяли лица с ориентировками, груз — с накладными. Мышь бы не проскочила. К рассвету стало окончательно ясно то, что мне было ясно ещё во дворе усадьбы: так Захара не найдут. Так находят тех, кто прячется от инквизиции. А он с дочкой прятался не от нас.