Мы ужинаем, кормим Грома и рано ложимся.

Ночью меня будит боль.

Сначала слабая, тянущая. Я открываю глаза и прислушиваюсь к себе. За окном воет метель, снег шуршит по стеклу.

Боль проходит.

Наверное, дети снова толкаются.

Закрываю глаза.

Через несколько минут живот сжимается сильнее. Перехватывает поясницу, становится трудно дышать. Сажусь на кровати.

— Стёпа.

Он просыпается мгновенно.

— Что?

— Не знаю.

Степан включает лампу. Его взгляд падает на моё лицо, потом на живот.

— Болит?

— Уже прошло.

Он берёт телефон и смотрит на время.

— Сколько длилось?

— Я не считала.

— Где болит?

— Везде понемногу.

Степан отбрасывает одеяло и начинает одеваться.

— Куда ты?

— В больницу.

— Подожди. Может, это тренировочные.

Новая волна накрывает раньше, чем я договариваю. Живот каменеет. Я хватаюсь за край кровати и зажмуриваюсь.

— Дарья!

— Сейчас… пройдёт…

Степан опускается передо мной на колени. Кладёт ладонь на живот, но сразу убирает, испугавшись его напряжения.

— Это схватка?

Я не успеваю ответить. Внутри словно что-то лопается. По ногам разливается тепло.

Мы оба смотрим на мокрую простыню. У Степана белеет лицо.

— Воды, — шепчу я.

Он хватает телефон. За окном ревёт ветер. На стекле налипает снег, калитки уже не видно. Степан дозванивается до скорой и несколько секунд молча слушает.

— Как это дорога перекрыта? — спрашивает он. — У неё воды отошли!

Я сжимаю живот обеими руками. До срока почти два месяца.

Следующая схватка начинается быстрее и оказывается сильнее предыдущей.

Степан смотрит в окно, за которым метель заметает последние следы дороги.

— Они не проедут, — говорит он.

И в его голосе впервые звучит настоящий страх.

— Они не проедут, — говорит Степан.

За окном метель стирает двор, сарай и дорогу. Снег летит почти горизонтально, бьётся о стекло и с сухим шорохом ползёт по крыше. Свет фонаря выхватывает только белую стену.

Новая схватка скручивает живот.

Я хватаюсь за край кровати и пытаюсь дышать, как объяснял врач: медленно, глубоко, не задерживая воздух. Но боль накатывает слишком быстро. Она начинается в пояснице, стягивает всё тело и не оставляет места ни мыслям, ни страху.

— Стёпа…

Он оказывается рядом. Подхватывает меня за плечи, помогает лечь и смотрит на экран телефона.

— Четыре минуты.

— Между схватками?

— Да.

— Так быстро не должно быть. Мне ещё рано.

Я произношу это и сама слышу панику в голосе.

До родов почти два месяца. В детской стоят две кроватки, в шкафу лежат крошечные ползунки, а колыбели всё ещё пахнут свежим деревом. Я даже сумку собрала только потому, что Степан настоял.

Дети не могут родиться сейчас. Они слишком маленькие.

— Всё будет хорошо, — говорит муж. Но впервые его слова не звучат уверенно.

Степан снова подносит телефон к уху.

— Где машина? — спрашивает он. — Что значит, застряла? Где именно?

Он слушает, сжимая челюсти.

— У старого моста? Там до деревни двенадцать километров. Нет, ждать снегоуборочную нельзя. У неё двойня и воды отошли.

Я закрываю глаза.

Во время следующей схватки дети начинают двигаться. Сын упирается куда-то под рёбра, дочь толкается ниже. Обычно их движения вызывают улыбку. Сейчас каждый толчок напоминает, что они беззащитные и торопятся появиться там, где им пока не смогут помочь.

— Пусть скорая стоит на месте, — говорит Степан. — Я к ним выйду.

Он отключается и набирает другой номер.

— Андрей Николаевич, приезжайте. Быстро. Да, началось.

Я пытаюсь встать.

— Куда?

— Одеваться.

— Лежи.

— Ты сказал, что поедем навстречу скорой.

— Поедем.

Степан достаёт из шкафа мою тёплую одежду. Натягивает на меня шерстяные носки, широкие штаны и куртку. Пальцы у него дрожат так сильно, что молния не попадает в замок.

Он сжимает их в кулаки, делает глубокий вдох и со второй попытки застёгивает куртку.

Внизу лает Гром. Щенок мечется возле двери, царапает доски и скулит, словно понимает: в доме происходит что-то страшное.

Степан подхватывает меня на руки.

— Сумка…

— У двери.

— Документы?

— В сумке.

— Телефон?

— У меня.

Он думает обо всём. Только лицо у него белое, а возле виска серебристая прядь кажется шире.

На лестнице я цепляюсь за его шею. Боль снова нарастает. Степан чувствует, как напрягается моё тело, и останавливается.

— Дыши, Дарья.

Он начинает считать. Медленно, ровно, глядя мне в глаза.

— Раз. Два. Три. Выдох. Вот так. Ещё.

Схватка отступает. Я обмякаю в его руках.

— Мне страшно.

— Все будет хорошо. Я рядом.

Степан не успевает поставить меня на диван, когда во дворе вспыхивают фары. Отец бросает машину у ворот и бежит к дому, проваливаясь в снег почти до колен. Следом появляется мама, укутанная в пуховый платок.

— Зачем вы её привезли? — сердится Степан. — Ей волноваться нельзя.

— А мне дома сидеть можно, когда дочь рожает? — задыхается мама. — Что делать?

— Останетесь с Дашей. Я выведу трактор.

Он ставит меня на диван и опускается передо мной.

— Я скоро.

Я вцепляюсь в его рукав.

— Не уходи.

Степан замирает.

В его глазах появляется мучительное выражение. Он переводит взгляд на окно, за которым исчезает дорога, потом на мой живот.

— Если останусь, скорая сюда не доберётся.

Я понимаю.

Всё равно не отпускаю.

— А если что-нибудь случится, пока тебя нет?

Он накрывает мою руку своей.

— Ничего не случится. Твоя мама рядом. Я расчищу путь и вернусь за вами.

Степан целует меня в губы. Быстро и крепко, будто этот поцелуй должен защитить нас троих. Потом поднимается, надевает тулуп и выходит во двор.

Через несколько минут оживает трактор.

Тот самый.

Большой зелёный трактор, который вытаскивает автобус из кювета в день нашего знакомства. На нём Степан приезжал за мной на свадьбу. Белые ленты давно сняты, жестяные банки выброшены, но на зеркале до сих пор завязан маленький кусок ткани.

Двигатель ревёт, захлёбывается и умолкает. У меня останавливается сердце.

— Не завёлся? — шепчет мама.

Отец уже направляется к двери, но снаружи снова раздаётся скрежет стартера. Двигатель делает несколько тяжёлых оборотов и наконец оживает. Стёкла дрожат. Во двор выползает жёлтый свет фар.

Степан сдаёт назад, опускает широкий отвал и врезается в сугроб возле ворот.

Снег взлетает выше капота.

Трактор почти исчезает в белом облаке, но продолжает ползти вперёд.

— Он один не справится, — говорит отец.

— Папа, не уходи.

— Я только ворота закрою.

Он возвращается через минуту. Метель врывается вместе с ним, бросает на пол горсть снега. Гром лает вслед трактору, затем садится перед дверью и начинает тихо скулить.

Мама помогает мне снять куртку.

— Пока подождём.

— Я не могу ждать.

— Можешь. Ради детей можешь всё.

Она усаживается рядом. Одной рукой обнимает меня, другой поглаживает живот.

— Рано вы собрались, — шепчет она. — Посидите ещё у мамы. Куда торопитесь?

На её ресницах дрожат слёзы. Я прижимаюсь к ней и снова чувствую боль. Теперь схватка длится дольше. Мама дышит вместе со мной, отец смотрит на часы и записывает время на клочке бумаги.

— Три минуты, — говорит он.

— Не говори ей, — одёргивает мама.

— Я всё слышу.

Телефон звонит. Я хватаю его раньше, чем успевает отец.

— Стёпа?

— Вышел на большую дорогу. Разворачиваюсь к дому.

Голос мужа тонет в рёве двигателя.

— Как ты?

— Схватки каждые три минуты.

В трубке повисает тишина.

— Скорая?

— Ждёт у моста. Когда заберу тебя, пойдём к ним.

— Долго?