На третий день гости собираются уже в доме Степана. Точнее, в нашем доме.

Я впервые произношу это про себя и чувствую, как внутри разливается тепло.

Наш дом.

На крыльце висят белые ленты, в гостиной стоят цветы, на кухне хозяйничают мама и соседки. Моя одежда пока остаётся у родителей, но на спинке стула лежит серо-голубая шаль. На подоконнике зеленеет фиалка.

Степан подходит сзади и обнимает меня.

— Устала?

— Немного.

— Иди приляг.

— Я не больная.

— Я знаю.

Я поворачиваюсь в его руках.

— Тебе придётся привыкнуть. Впереди ещё много месяцев.

— Я уже договорился с врачом.

— О чём?

— Будет приезжать.

— Степан!

— И лестницу наверх переделаю. Ступени скользкие.

— Они не скользкие.

— Перила низкие.

— Нормальные перила.

— А мастерскую перенесу дальше от дома. Шум ребёнку мешает.

Я прижимаю палец к его губам.

— Наш ребёнок размером с ягоду. А ты уже перестраиваешь дом.

Степан целует мой палец.

— Мне нужно подготовиться.

Третий день заканчивается далеко за полночь. Последних гостей увозят на том же украшенном тракторе. Дядя Миша играет в прицепе, пока гармонь не стихает за поворотом.

Во дворе остаются перевёрнутые лавки, пустые корзины и лепестки, прилипшие к влажной земле. В доме тихо. Родители уезжают раньше, пообещав утром забрать посуду.

Я снимаю фату и опускаюсь на стул.

Степан закрывает дверь, поворачивает ключ и несколько секунд стоит, прислонившись к стене.

— Всё? — спрашиваю я.

— Всё.

— Мы выжили.

— Едва.

Я смотрю на кольцо.

— У меня теперь твоя фамилия.

— Наша.

Он подходит и опускается передо мной на корточки. Расстёгивает ремешки туфель и снимает их с моих ног.

— Что ты делаешь?

— Забочусь о жене.

— Мне нравится это слово.

— Мне тоже.

Степан проводит ладонями по моим щиколоткам, затем неожиданно подхватывает меня на руки.

— Опять?

— Традиция.

Он несёт меня через дом. Я обнимаю его за шею, прижимаюсь щекой к плечу и слушаю ровный стук сердца. Но вместо лестницы Степан направляется к входной двери.

— Мы куда?

— Увидишь.

Он толкает дверь плечом и выносит меня на крыльцо.

Ночь стоит ясная и тихая. Над соснами горят звёзды. Наш двор залит мягким лунным светом, на перилах шевелятся забытые свадебные ленты.

Степан осторожно ставит меня на ноги, но продолжает держать в объятиях. За спиной у нас тёплый дом. Впереди тёмный сад, поля и дорога, по которой я когда-то возвращаюсь сюда с разбитым сердцем. Тогда мне казалось, что моя жизнь закончена.

Теперь она только начинается.

Степан кладёт ладонь на мой живот и улыбается.

— А теперь, жена, начинаем строить нашу жизнь. И у меня большие планы.

Первое утро в нашем доме. Проснувшись, я несколько секунд не понимаю, где нахожусь. Солнечный свет льётся сквозь окно без занавесок, на полу стоят коробки, на стуле висит свадебное платье, а рядом спит муж.

Мой муж.

Во сне лицо Степана мягче: исчезла складка между бровями, на безымянном пальце блестит кольцо. Я касаюсь его, и Степан мгновенно открывает глаза.

— Что случилось? Тошнит? Голова кружится? Живот болит?

— Я просто смотрю на тебя.

— Зачем?

— Проверяю, не приснилось ли мне.

Он целует мою ладонь и кладёт себе на грудь.

— Не приснилось.

— Доброе утро, муж.

— Доброе утро, жена.

Через полчаса Степан несёт меня вниз, потому что считает лестницу смертельно опасной.

— Поставь меня.

— Ступени скользкие.

— Я беременная, а не беспомощная.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга, затем он осторожно ставит меня на пол.

Так начинается наша семейная жизнь.

В первый день я разбираю вещи, во второй переставляю посуду. На третий Степан полчаса ищет любимую кружку и сахар.

— Почему кружка не возле чайника?

— Потому что там теперь крупы.

Он осматривает одинаковые банки.

— Где сахар?

— Там написано.

Сахар находится с пятой попытки. Степан переставляет банку к чайнику, я возвращаю её на полку. Вечером она снова оказывается возле кружки.

На следующий день я приклеиваю записку: «Сахар. Место на полке».

Утром нахожу ответ на ящике с инструментами: «Молоток. Место в ящике, а не на кухонном столе».

Пишу на обороте: «Муж. Место рядом с женой, а не на работе до темноты».

Вечером он возвращается на два часа раньше.

Дом меняется каждый день. На кухне появляются светлые занавески, герань и фиалка, которую Степан вырастил из листочка. Теперь у неё пробиваются новые листья.

— Ей здесь лучше, — говорю я.

— Почему?

— Не одна.

Степан смотрит на два горшка, потом на меня.

— Понятно.

Льняная скатерть держится до первого ужина: муж ставит на неё горячую сковороду, оставляя тёмный круг.

— Скатерть зачем на кухне? — спрашивает он.

— Для красоты.

— Красота теперь с кругом.

Через десять минут Степан приносит деревянную подставку с вырезанным цветком.

— Теперь сковороду можно ставить?

— Можно.

В гостиной появляются подушки. Степан называет их бессмысленными, но вечером смотрит новости, подложив под локоть подушку с вышитым петухом.

— Удобно? — спрашиваю я.

— Нет.

Через минуту петух снова оказывается у него под рукой.

Сразу после свадьбы Степан начинает строить веранду. Вместо старой площадки он возводит широкую, крытую, с резными перилами. Я приношу рабочим чай, но муж отбирает поднос.

— Тяжёлое не носить.

— Здесь шесть кружек.

— Для тебя тяжело.

— Врач разрешила обычную жизнь.

— Врач не видела этот поднос.

Рабочие прячут улыбки. Один из них шепчет, что Степан велел дважды проверить каждую доску, чтобы не осталось заноз.

Я прошу сделать вдоль стены широкую лавку, на которой можно лежать с книгой.

— Простынешь.

— Положу плед. Пожалуйста.

— Ты специально просишь, когда я не могу отказать?

К вечеру лавка готова. На следующий день появляется спинка, ещё через сутки — мягкий матрас.

— Чтобы не простыла, — объясняет Степан.

С детской всё сложнее. Муж выбирает комнату рядом со спальней, утепляет стены и объявляет:

— Они будут голубые. Сыну подойдут.

— А если дочь?

— Ей тоже.

— Я хочу тёплый цвет, как топлёное молоко.

— Испачкается. Я сказал.

Знакомый холодок сменяет тепло.

— Не говори со мной так. Твоё слово не последнее только потому, что ты мужчина.

Степан откладывает молоток.

— Я не это имел в виду.

— Тогда почему не уступишь?

Он долго смотрит на голые стены.

— Привык жить один и решать сам.

— Теперь ты не один. В доме двое взрослых. А скоро появится третий человек, который вообще никого не станет слушать.

Его взгляд опускается на мой живот.

— Хорошо. Выберем вместе. Только не белую.

— Топлёное молоко — не белая.

— Дарья, молоко одного цвета.

Через два дня мы покупаем выбранную мной краску, причём Степан берёт вдвое больше необходимого. Детскую он делает особенно тщательно: шлифует углы, меняет проводку и окна. Я шью занавески со звёздами и выбираю мягкий ковёр.

Степан считает, что тот собирает пыль. Я молча кладу голову ему на плечо и показываю фотографию. На следующий день ковёр лежит в детской.

— Ты победила.

— Мы не воюем, а договариваемся.

— Особенно когда ты целуешь меня и просишь что-нибудь купить.

— Могу перестать.

Он обнимает меня за талию.

— Не надо.

Первые недели мы учимся жить вместе. Степан встаёт до рассвета и задаёт вопросы, едва я открываю глаза. Он складывает одежду с пугающей аккуратностью, а я оставляю кофты на кресле. Ночью отбираю у него одеяло и утром просыпаюсь завёрнутой в него, пока муж спит под тонким покрывалом.