Дом перестаёт казаться пустым. На окнах висят занавески, на стенах — фотографии. На свадебном снимке Степан смотрит не в камеру, а на меня.

Вечерами мы сидим на веранде. Муж кладёт ладонь мне на живот.

— Толкается?

— Ещё рано.

— А слышит?

— Наверное.

Он наклоняется.

— Это отец. Я веранду закончил, комнату тоже. Осталась кроватка.

— До рождения больше семи месяцев.

— Время быстро идёт.

Но кроватку Степан не покупает. Вместо этого каждый вечер пропадает в сарае и возвращается, пахнущий свежей стружкой. Вскоре на двери появляется замок.

Однажды я приношу ему чай. Степан выходит сам и быстро прикрывает дверь.

— Можно войти?

— Нет. Там грязно и пыльно.

— Я видела грязь и пыль.

— Не заходи туда.

— Ты что-то прячешь?

— Да.

От такой честности я теряюсь.

— Что?

— Секрет.

Он целует меня и отправляет домой. На следующий день ключ висит у него на шее.

Теперь любопытство превращается почти в одержимость. Из сарая доносятся стук молотка и визг пилы. На рубашках Степана остаются опилки, на руках появляются царапины, а однажды я замечаю пятно красной краски.

Перед сном он кладёт ключ на свою тумбочку. Я жду, пока муж уснёт, и осторожно тянусь через него. Степан мгновенно перехватывает мою руку.

— Даже не думай.

— Я хотела воды.

— Вода с твоей стороны.

— Не доверяешь мне?

— Доверяю. Просто ещё не закончил.

Утром ключа уже нет.

После завтрака Степан уезжает. Развешивая бельё, я замечаю, что дверь сарая приоткрыта. Наверное, впервые забыл запереть.

Я долго стою посреди двора с мокрой наволочкой в руках. Потом подхожу ближе. Из щели пахнет сосной и лаком.

— Только одним глазком, — шепчу я.

Дверь скрипит. В полумраке видны заваленный стружкой верстак, доски и что-то большое под старым брезентом.

Я делаю шаг внутрь.

— Дарья.

Вздрагиваю и оборачиваюсь. Степан стоит в нескольких метрах от сарая.

— Ты забыл закрыть. Я только хотела…

Он выводит меня наружу и запирает дверь.

— Я просил не заходить.

— А я хочу знать, что ты скрываешь.

— Скоро узнаешь.

— Когда?

— Когда будет готово.

— Хотя бы намекни.

Вместо ответа Степан долго целует меня, затем касается лбом моего лба.

— Обещай, что больше не полезешь.

— Ничего не обещаю.

Из-за двери неожиданно доносится глухой стук.

Мы оба замираем. Я медленно поворачиваюсь к сараю, а Степан крепче сжимает мою ладонь.

— Там кто-то есть? — шепчу я.

Он не отвечает.

И впервые за всё время муж выглядит так, будто я подобралась к тайне слишком близко.

Из-за запертой двери снова доносится стук, а следом тихое поскуливание.

Я поворачиваюсь к Степану.

— Это не кроватка.

Он вздыхает и достаёт ключ.

— Не кроватка.

— Там собака?

— Почти.

Степан отпирает дверь и велит мне ждать, но я проскальзываю под его рукой. В сарае пахнет стружкой, лаком и тёплой шерстью. Возле верстака стоит деревянный ящик, из которого торчат два больших уха.

На край ложатся мохнатые лапы. Передо мной появляется чёрно-рыжий щенок с серьёзной мордой. Увидев меня, он взвизгивает, переваливается через край и падает мне на колени.

— Стёпа, он чудесный!

— Осторожно. Кусается.

Щенок тут же хватает меня за рукав.

— Он знакомится.

— Вчера так познакомился с моим сапогом. Шнурка больше нет.

Я поднимаю малыша. Он тяжёлый, тёплый и пахнет молоком.

— Откуда он?

— У егеря овчарка ощенилась. Хорошая рабочая собака.

— Как его зовут?

— Никак. Тебя ждал.

Щенок устраивает морду у меня на плече и тяжело вздыхает, будто наконец оказался дома.

— Пусть будет Гром.

— Почему?

— Вырастет большим и грозным.

Гром икает. Степан хмыкает:

— Очень грозным.

Я глажу мягкие уши и замечаю накрытый брезентом предмет.

— Значит, ты прятал щенка?

— Не только.

Степан стягивает брезент. Под ним стоит колыбель.

Я перестаю дышать.

Она сделана из светлого дерева. На боковинах вырезаны звёзды, на спинках — веточки с листьями. Над изголовьем закреплена дуга для полога. На одной из спинок два слова:

«Нашему чуду».

Я касаюсь букв.

— Ты сам?

— Сам.

Теперь я понимаю, откуда опилки в его волосах, царапины на ладонях и красная краска. На одной звезде действительно виднеется крошечный алый лучик.

— Поэтому не пускал?

— Хотел закончить. Ещё маслом покрыть надо. И здесь неровно.

Он проводит пальцем по краю.

— Всё идеально.

Я представляю, как здесь будет спать наш ребёнок, как маленькие пальцы сожмутся в кулачки, а Степан станет проверять его дыхание каждые пять минут. Глаза наполняются слезами.

— Ты чего? — сразу спрашивает он.

— Радуюсь.

Степан обнимает меня со спины, кладёт ладони на почти незаметный живот. Гром, решив, что его забыли, вцепляется в его штанину.

— Вот зараза.

— Не ругай ребёнка.

— Какого из двух?

Я смеюсь сквозь слёзы.

— Спасибо.

— Рано благодаришь.

Во дворе раздаётся рёв грузовика. Следом мычит корова.

— Мне послышалось?

Корова мычит снова. Гром пугается собственного лая и прячется за моими ногами.

— Степан, почему у нас во дворе корова?

— Потому что ребёнок будет.

Я выхожу из сарая и замираю. У ворот стоит грузовик с прицепом. Внутри переминается рыжая корова с белым пятном на лбу, рядом толкаются две козы, а в клетках возмущённо кудахчут куры.

На шум уже собираются соседи.

— Зачем нам столько?

— Молоко будет своё. Яйца тоже.

— А козы?

— Козье молоко полезное.

— Кто их будет доить?

— Научимся.

Отец открывает борт. Степан берёт корову за верёвку и хлопает по шее:

— Давай, Зорька. Приехали.

Одна коза пытается ухватить отца за рукав.

— Эта будет Зина, — решаю я.

Стоящая у калитки тётя Зина поджимает губы:

— Нечего приличных людей с козами сравнивать.

Коза тут же тянется к её платку.

— Видите? Даже платок такой же хочет.

Соседки хохочут. Вторую козу мы называем Лидой.

Зорька важно спускается во двор и начинает жевать. Козы бросаются в разные стороны, а Гром мечется между ними, не понимая, кого охранять. Куры кричат так, будто их привезли на казнь.

— У нас даже хлева нет.

— Уже есть.

Старая постройка за сараем, где недавно лежали ржавые детали, теперь отремонтирована. Внутри устроены стойла и кормушки.

— Когда ты всё успел?

— Пока ты была в школе.

Отец хлопает его по плечу:

— По ночам работал. Мужики решили, что ты его домой не пускаешь.

— Я готовился, — невозмутимо отвечает Степан.

К вечеру тихий двор превращается в настоящее хозяйство. Зорька осваивает стойло, козы проверяют засовы, петух устраивается на крыше, а Гром падает в таз и отряхивается возле меня.

Утром нас будят мычание, лай и металлический грохот.

Мы выбегаем во двор. Зина каким-то образом выбралась из хлева. На голове у неё висит ведро, а Гром носится вокруг и лает.

— Тихо! — рявкает Степан.

Замолкают все. Даже петух.

Степан освобождает козу и проверяет засов.

— Сама открыла? — спрашиваю я.

— Помогли.

Он смотрит на Грома. Щенок невинно наклоняет голову.

После завтрака Степан вручает мне ведро.

— Доить будешь.

— Кого?

— Зорьку.

Мы с коровой смотрим друг на друга. Ни одна из нас не выглядит готовой.

Степан показывает, как правильно доить. Первые струи звонко ударяют о дно ведра.

— Ничего сложного.

На его месте я осторожно касаюсь тёплого вымени. Получается не сразу, но наконец в ведро попадает тонкая струйка.

— Получилось!

Я отпускаю вымя, и Зорька бьёт меня хвостом по лицу.

Степан отворачивается, но его плечи трясутся.