Он плачет.

Этот огромный брутальный мужик, которого боятся пьяные скандалисты и слушаются рабочие на пилораме, стоит посреди больничной палаты и плачет на глазах у врача, медсестры и меня.

— Стёпа…

Он опускается возле кровати на колени. Берёт мою руку обеими ладонями и прижимает к губам. Плечи вздрагивают.

— Прости, — произносит он. — Я сейчас.

— Не извиняйся.

Я касаюсь его волос. Серебристая прядь возле виска блестит в утреннем свете.

— Ты рад? — спрашиваю я, хотя ответ вижу.

Степан поднимает лицо.

— Дарья, я не знаю, как столько счастья выдержать.

У меня перехватывает дыхание. Слёзы, которые я сдерживаю, наконец проливаются.

— Я тоже не знаю.

Он осторожно кладёт ладонь мне на живот. Большая рука накрывает его почти целиком.

— Здесь? — спрашивает Степан.

Врач улыбается.

— Примерно здесь.

Он замирает, боясь пошевелиться.

— Совсем маленький?

— Пока меньше ягоды.

— А сердце есть?

— Уже начинает биться.

Степан закрывает глаза. Его ладонь остаётся на моём ещё плоском животе, и я накрываю её своей.

Несколько минут назад я готовилась услышать, сколько мне осталось жить. Теперь узнаю, что внутри меня начинается другая жизнь.

— Только свадьбу придётся перенести, — говорю я сквозь слёзы.

Степан сразу хмурится:

— Почему?

— Не знаю. Наверное, так положено.

— Кем?

Я смеюсь. Он наклоняется и прижимается лбом к моему животу прямо поверх больничной рубашки.

— Никуда я вас двоих не отпущу, — тихо говорит он.

Дверь распахивается.

В палату влетает мама, за ней появляется запыхавшийся отец.

— Что сказали? — требует мама. — Почему вы оба плачете?

Степан поднимается, но говорить не может. Я смотрю на родителей и произношу:

— Мам, пап… у вас будет внук.

Отец хватается за дверной косяк. Мама несколько раз открывает и закрывает рот.

— Как внук?

— Или внучка.

— Ты беременна?

Я киваю.

Мама вскрикивает так громко, что в коридоре кто-то роняет металлический лоток. Она бросается ко мне, обнимает, тут же пугается, что сдавила слишком сильно, и начинает гладить по волосам.

Отец отворачивается к окну и шумно сморкается в платок. Степан снова вытирает глаза, уже не пытаясь скрываться.

Через минуту плачут все.

Даже медсестра шмыгает носом и выходит, пробормотав, что ей нужно работать.

— Господи, — повторяет мама. — Вот чудо-то. Настоящее чудо.

Она целует меня, потом Степана, потом снова меня.

— Свадьбу, конечно, переносить нельзя, — решительно объявляет она.

— Я уже сказал, — отзывается Степан.

— Свадьбу не переносим, гуляем всей деревней! — Мама выпрямляется и сияет так, словно помолодела на двадцать лет. — Но есть одна примета, доченька…

— Но есть одна примета, доченька… — начинает мама.

— Нина Петровна, — предупреждающе произносит Степан.

— А ты не перебивай старших. Если невеста в положении, нужно под подолом красную ниточку завязать. От дурного глаза.

— Какого ещё глаза? — хмурится он. — Кто на неё дурно посмотрит?

— Ты со всей деревней драться собрался?

— Если понадобится.

Отец кашляет в кулак, скрывая смех. Врач возле двери качает головой.

— Состояние невесты позволяет выписать её к вечеру, — говорит она. — Но только при условии, что жених не станет решать все вопросы кулаками.

— Не станет, — обещаю я.

— А тяжёлое ей поднимать нельзя, — добавляет мама.

— Не будет, — отвечает Степан.

— Нервничать тоже.

— Не дам.

— И отдыхать должна.

— Прослежу.

Я перевожу взгляд с одного на другую.

— Может быть, вы без меня договоритесь, как мне теперь жить?

Степан наклоняется и целует меня в висок.

— Договоримся, жена.

— Пока ещё не жена.

— Неделя осталась.

По тому, как он это произносит, понимаю: Степан уже считает часы.

Следующие семь дней превращаются в сумасшествие.

Мама, которой врачи велели беречь сердце, носится по дому быстрее всех. Она заканчивает моё платье, командует соседками, проверяет списки продуктов и каждый вечер созванивается с заведующей сельским клубом. Отец таскает столы, чинит лавки и трижды пересчитывает бутылки домашнего кваса.

В подготовке участвует вся Воскресенка.

Тётя Зина отвечает за холодец. Валентина Павловна печёт пироги. Лида украшает клуб бумажными цветами и жалуется, что деревенские мужики не способны ровно повесить даже одну гирлянду. Гармонист дядя Миша ежедневно репетирует у себя во дворе, поэтому половина улицы к вечеру уже ненавидит «Барыню», а вторая половина выходит танцевать.

Степан появляется у нас утром и исчезает поздно вечером. То привозит доски, то договаривается о мясе, то едет в райцентр за кольцами, которые мы почему-то выбираем за пять минут.

— Может, ещё посмотрим? — спрашиваю я.

— Зачем?

— Обычно люди долго выбирают.

— Эти подходят.

Он надевает мне на палец тонкое золотое кольцо.

— Правда подходит, — признаю я.

— Вот и выбрали.

С платьем всё сложнее.

Мама шьёт его сама. Светлая ткань лежала у неё в сундуке много лет. Когда-то она собиралась сшить из неё праздничное платье для себя, потом откладывала, а теперь достаёт и объявляет, что ткань ждала меня.

Платье получается простым: длинная юбка, мягкие складки, закрытые кружевные плечи и тонкий пояс. Никаких блёсток, пышных оборок и тяжёлого корсета.

— Тебе сейчас давить ничего нельзя, — говорит мама, распарывая боковой шов. — И дышать должно быть легко.

— Живота ещё не видно.

— Сегодня не видно, через пару недель будет заметно.

Во время последней примерки мама становится позади и застёгивает маленькие пуговицы. Её пальцы дрожат.

Я смотрю в зеркало и не узнаю себя.

Платье мягко обнимает фигуру. Кружево ложится на руки, юбка касается пола. Волосы распущены по плечам, и мама прикладывает к ним короткую фату.

— Красавица, — шепчет она.

В зеркале отражаются её влажные глаза.

— Мам, только не плачь.

— Я не плачу. Нитка в глаз попала.

— На обоих глазах сразу?

Она обнимает меня сзади, осторожно кладёт ладонь на живот.

— Я боялась, что ты так и не узнаешь, каково это быть счастливой. Стать мамой.

Я накрываю её руку своей.

— Я тоже боялась и отчаялась.

Вечером приезжает Степан. Я успеваю переодеться и спрятать платье, но он замечает белую нитку у меня на рукаве.

— Покажешь? — спрашивает он.

— Жениху нельзя видеть платье до свадьбы, -отрезает мама.

— Почему?

— Примета.

— Опять?

— Будешь спорить, вообще не пущу завтра на выкуп.

Степан переводит взгляд на меня.

— Какой ещё выкуп?

— Настоящий, — улыбаюсь я. — Придётся доказывать, что достоин невесты.

— Я дом построил.

— Мало.

— Забор вашим починил.

— Недостаточно.

— Дров на зиму привёз.

Мама упирает руки в бока.

— Ты на дочери женишься или нанимаешься в хозяйство?

Степан задумывается.

— А деньгами можно?

— Вот это уже деловой разговор, — говорит отец.

Утро свадьбы начинается с гармони.

Кто-то играет прямо за окном, громко, старательно и мимо нужных нот. Я открываю глаза и несколько секунд смотрю в потолок, не понимая, почему сердце так сильно бьётся.

Потом вижу платье на дверце шкафа.

Сегодня я выхожу замуж.

Не из страха остаться одной.

Я сама выбрала мужчину, который ждёт за воротами.

Дом уже полон женщин. На кухне звенит посуда, в сенях пахнет пирогами, во дворе кто-то кричит, что лент не хватает. Лида врывается в комнату с коробкой булавок в зубах.

— Жених едет!

— Уже?

— На тракторе!

— На чём?

Она подбегает к окну и отдёргивает занавеску.

По улице действительно катится трактор. Тот самый большой зелёный, на котором Степан вытащил автобус, в котором я ехала. Сегодня капот украшен белыми лентами, на кабине качаются воздушные шары, а к выхлопной трубе привязаны жестяные банки. На прицепе сидят гости и дядя Миша с гармонью.