— Стёпа, мы детей не по одежде будем различать.

Он смотрит на меня с сомнением.

— Они могут быть похожи.

— Мальчик и девочка?

— Вдруг.

Продавщица прикусывает губу, стараясь не рассмеяться, и ведёт нас к полкам. Через полчаса тележка наполняется пелёнками, маленькими шапочками, ползунками и носками размером с мою ладонь.

Я беру крошечную белую кофточку.

— Посмотри.

Степан проводит пальцем по рукаву.

— Она маленькая.

— Ребёнок тоже будет маленький.

Его лицо меняется. Взгляд становится мягким, почти испуганным.

— Совсем такой?

— Примерно.

К родительскому дому мы подъезжаем уже затемно. Степан сигналит у калитки, и на крыльцо выходят мама с отцом.

— Чего набрали? — спрашивает папа, глядя на забитую кабину.

Я протягиваю ему снимки.

— Смотри внимательнее.

Отец щурится, поворачивает фотографии к свету.

— Это ребёнок?

— Дети, — поправляет Степан.

— Какие дети?

— Наши.

Мама первой всё понимает.

— Их двое?

Я киваю. Она хватается за сердце. Степан тут же делает шаг к ней, но мама отмахивается.

— Не мешай радоваться. Кто будет?

— Мальчик и девочка.

Мама садится прямо на ступеньку. Отец продолжает держать снимки и смотрит на них так, будто изображения сейчас оживут.

— Сразу внук и внучка, — шепчет он.

— Сразу, — подтверждаю я.

Следующие полчаса мама плачет, смеётся, снова плачет и рассматривает каждую купленную вещь. Возле крошечных носков она окончательно теряет самообладание.

— Господи, какие маленькие.

— Степан думает, что детей можно перепутать, — сообщаю я.

— Можно, — серьёзно отвечает мама. — Первое время все младенцы похожи.

Муж бросает на меня победный взгляд.

— Они разного пола!

— Всё равно шапочки разные купите, — советует она.

— Уже.

К утру о двойне знает вся Воскресенка.

Степан сообщает новость не словами. Он развешивает снимки на стене в конторе пилорамы, кладёт ещё один в нагрудный карман и показывает его каждому, кто оказывается ближе трёх метров.

Домой он возвращается гордый, как генерал после победы.

— Витька говорит, двойня по мужской линии идёт, — сообщает он за ужином.

— Витька у нас теперь врач?

— У его двоюродной сестры близнецы.

— Железное доказательство.

— Я сразу чувствовал, что их двое.

— Ты вчера спрашивал у врача, откуда взялся второй.

Степан делает вид, что не слышит. Беременность идёт удивительно легко.

Тошнота отступает. Давление больше не падает. Врач каждый раз хвалит анализы и только напоминает, что при двойне нужно больше отдыхать.

С этим у меня проблем нет. Степан превращает отдых в обязательную работу.

На веранде появляется ещё один матрас, два пледа и столик для чая. В гостиной возле дивана стоит корзина с книгами. Даже в хлеву муж ставит для меня стул, хотя доить Зорьку больше не разрешает.

— Мне полезно двигаться.

— Вот и двигайся до стула.

Живот растёт быстрее, чем я ожидаю. Уже к декабрю становится трудно застёгивать пальто. Степан покупает мне широкую тёплую куртку и отказывается признавать, что она на три размера больше.

— Зато не давит.

— В неё ещё одна беременная поместится.

— Не нужна нам ещё одна.

Дети начинают толкаться почти одновременно.

Первый толчок я чувствую на уроке. Замираю в школьном классе, прижав ладонь к животу.

— Дарья Андреевна, что случилось? — спрашивает Маша.

— Кажется, кто-то проснулся.

К концу дня просыпается и второй. Один малыш толкается справа, другой слева. Иногда живот ходит ходуном, будто внутри происходит настоящее сражение.

Степан каждый вечер прикладывает к нему ладони.

— Это сын, — уверенно говорит он, когда под пальцами появляется бугорок.

— Почему?

— Сильный.

Через секунду с другой стороны прилетает такой удар, что я вздрагиваю.

— А это дочь, — решаю я. — Сильнее.

Он наклоняется к животу.

— Не обижай брата.

В ответ дочь толкает его прямо в щёку.

— Характер твой, — заключает Степан.

В детской появляются две кроватки. Первую колыбель муж оставляет посередине комнаты, а рядом делает вторую, точно такую же.

К Новому году дом окончательно превращается в детский склад.

Пакеты стоят в спальне, в гостиной и даже под лестницей. Мама шьёт пелёнки. Тётя Зина вяжет два чепчика, оба почему-то огромные. Лида привозит коробку погремушек и требует назвать девочку в её честь.

Письмо приходит в середине января.

Почтальонка приносит его вместе с районной газетой и квитанциями. Обычный белый конверт без обратного адреса.

Но почерк я узнаю сразу.

Игорь.

Несколько секунд стою у окна и смотрю на своё новое имя, написанное его рукой. Он знает, что я теперь Тихонова. Знает адрес дома Степана.

Раньше от одной этой мысли мне стало бы страшно.

Сейчас я чувствую только усталое любопытство.

Степан во дворе чинит загон. Время от времени доносится его голос, лай Грома и недовольное блеяние Зины. Я могу позвать мужа. Могу отдать письмо ему, не открывая.

Но понимаю, что должна прочитать сама.

Разрываю конверт.

Игорь пишет много. Просит прощения за измену, за угрозы, за ту ночь у реки. Признаётся, что не знает, как дошёл до этого. Говорит, что разрушает всё, к чему прикасается, и только теперь начинает понимать, что дело всегда было не во мне.

Он пишет о сыне. О том, что учится быть отцом, хотя получается плохо. О Кристине почти не упоминает.

Последние строки читает тяжелее всего.

«Я знаю, что ты беременна. Мне сказали знакомые. Наверное, это доказывает, что проблема была не в тебе. Прости, что столько лет заставлял тебя чувствовать себя виноватой и неполноценной. Ты заслуживаешь детей, семью и нормального мужа. Я ничего не прошу. Только хочу, чтобы однажды ты вспоминала обо мне без ненависти».

Я перечитываю письмо.

Жду боли.

Она не приходит.

Нет дрожи, злости, желания спорить или доказывать, что он опоздал. Слова Игоря больше не имеют власти надо мной. Они просто лежат на бумаге.

В печи потрескивают дрова.

Открываю дверцу и подношу письмо к огню.

Край листа чернеет, вспыхивает. Пламя быстро съедает строчки. На мгновение остаётся слово «прости», затем сворачивается и оно.

Я отпускаю бумагу.

Письмо падает на угли и превращается в пепел.

— Что жжёшь?

Я оборачиваюсь. Степан стоит в дверях. С его шапки осыпается снег.

— Письмо от Игоря.

Лицо мужа напрягается.

— Что ему нужно?

— Прощения.

— Дала?

Я смотрю на огонь.

— Наверное, да.

Степан подходит ближе.

Он внимательно смотрит мне в лицо, а потом обнимает. Я прижимаюсь щекой к его груди и слышу привычный стук сердца.

Прошлое наконец отпускает меня.

Не потому, что Игорь просит прощения. И не потому, что получает его.

Просто у меня больше нет причин держаться за ту жизнь.

За окном кричит петух. Гром царапает дверь. В детской ждут две колыбели, а под моим сердцем толкаются сын и дочь.

У меня есть настоящее.

Январь выдается морозным.

Снег идёт почти каждый день. Сугробы поднимаются до окон, дорогу к дому заметает за несколько часов. Степан расчищает двор трактором, но к вечеру ветер снова затягивает колею.

До родов ещё почти два месяца.

Врач просит нас не волноваться, но на всякий случай советует заранее собрать сумку в больницу. Степан воспринимает это как приказ.

Сумка появилась у двери уже на следующий день. Рядом запасные одеяла, термос, фонарь, канистра и две лопаты.

— Мы рожать едем или зимовать в лесу? — спрашиваю я.

— Дороги плохие, Дарья.

— До райцентра час.

— Летом час.

Он ежедневно проверяет машину, звонит в больницу и заставляет меня носить телефон даже из кухни в гостиную, но беременность продолжает идти спокойно.

Вечером врач говорит по телефону, что всё прекрасно. Давление нормальное, дети активные, причин для тревоги нет.