Куда ехать заранее не думал. По большому счёту без разницы. И уже когда двигатель завёл, решил ехать туда же, куда в прошлый раз ездили, туда, где с лешим повстречались. Хотел, если встречусь с ним снова, успокоить его, что, по словам домового Петра Алексеевича, с его внучкой всё в порядке. Ну и заодно решил рассказать всё, что мы придумали, всё, что узнали. Глядишь, может, и у деда какие мысли будут, тоже что-нибудь подскажет. В конце концов, если будем работать вместе, то и шансов, что мы со всем этим делом справимся, будет больше.

Приехал на место, Соловку отпустил. С навигатором, конечно.

Соловка сразу же пошла кусты обнюхивать, проверять, что тут изменилось, что не изменилось. Но далеко не отходит, вокруг машины круги нарезает, даже интересно стало, что её так заинтересовало. Или, наоборот, почему опасается далеко отходить. Обычно-то она себя по-другому ведёт.

Я машину закрыл, ружьё на плечо повесил. Говорю:

— Соловка, ищи!

Ну она носом уткнулась, делает вид, что ищет, а сама неподалёку от меня держится.

Идём. Соловка кусты обнюхивает, а я мысли обдумываю, и как-то не до красот мне окружающих.

Иду задумчивый. И сами ноги, уж не знаю, чьи — Соловкины или мои, — вынесли к тому месту, где в прошлый раз лешего повстречал.

Я-то надеялся, что мы с ним снова встретимся, поговорим, обсудим, выясним, что к чему, может, какие-то идеи появятся. Ожидал почему-то его там же увидеть. Но пенёк был пуст, и в округе никакого лешего не наблюдалось, словно и нет его вовсе, словно придумал я всё.

Постоял я в задумчивости немного, да и присел на пенёк. Тут-то всё и случилось.

Я, конечно, много чего был готов увидеть, но то, что увидел, для меня было совершенно неожиданным.

Но всё по порядку.

Сначала до меня донеслись звуки голосов. Несколько человек шли и переговаривались.

Соловка тут же подошла ко мне и прям к ноге прижалась. Шерсть дыбом на холке поднялась, зубы скалит и тоже в сторону голосов смотрит. И даже потихонечку рычит, но негромко, едва слышно. Я сказал бы: шёпотом. Ну, такая странная реакция у собаки, что само по себе настораживает. Вот.

Ну и я глянул попристальнее уже в ту сторону, а сам продолжаю сидеть на пеньке, не поднимаюсь. Ну а чего дёргаться-то, когда голоса приближаются? То есть кто-то явно идёт в мою сторону. А идёт-то со стороны дороги, но не оттуда, где моя машина стоит, а сильно левее.

Идут, разговаривают. И голоса-то такие, я бы не сказал, что приятные. Понятно, что мужики. И какая-то агрессия в голосах. Не только агрессия, но и жалобы. Вроде как поторапливают кого-то, а этот кто-то огрызается и явно не хочет идти.

Что именно говорят, пока не понятно, да и я в чужие дела лезть не хочу, мало ли какие у них дела, не моя это забота. А потому продолжаю сидеть на пеньке и Соловку поглаживаю. А она хвост поджала и жмётся ко мне всем телом. Испугалась чего-то. Как если бы, к примеру, медведь в нашу сторону шёл. Но медведи не разговаривают. Да и медведя она облаивать бы начала. А тут только зубы скалит и рычит едва слышно, словно боится, что её услышат, и защиты у меня ищет.

А мужики вышли уже на открытое место. По идее, меня уже должны увидеть, но не видят, идут, как будто тут пустой пенёк стоит, а то и вовсе ничего нет.

Ну не видят меня и не видят. И я их не окликаю, молча сижу и смотрю охреневшими глазами.

А охренеть есть от чего. Идут четверо. Три здоровенных мужика в камуфляже, с карабинами в руках. Один замыкающий, а двое ведут ещё одного, буквально под руки тащат — идти-то он точно не хочет.

И вот как только я этого четвёртого увидел, так и охренел сразу. Потому как это никто другой, как Пётр Алексеевич собственной персоной. Побитый немного — с заплывшим глазом и с разбитой губой, ну и с порванной одеждой в грязи. Сразу видно, что сбили с ног и попинали малость.

Я смотрю и думаю: «Ну ни фига себе! Мы ж с ребятами вот только хотели его прессануть, а эти мужики, похоже, чай пить не пошли».

Но всё равно как-то это слишком. Не 90-е поди. Это в 90-е я подумал бы, что братки в лес Петра Алексеевича мочить повели. Но время-то сейчас другое, всё вокруг цивилизованно уже, такого беспредела нету. Поэтому, ну, явно тут что-то другое. Вот.

И так это всё неожиданно было, что я продолжал сидеть.

А они идут себе и идут. А третий-то, который позади идёт, толкает Петра Алексеевича в спину и шипит:

— Давай, давай, шевели костями!

А Пётр Алексеевич запинается и шепелявит в ответ — губы-то разбиты.

— Да чего, мужики, я… я же ничего… отпустите меня.

А этот, который сзади, говорит:

— Вот главному и скажешь, чего ты там или ничего. Пусть он и решает, отпускать тебя или не отпускать. А нам сказано привести тебя, вот мы и ведём. Так что шагай, давай, и не ерепенься.

И проходят они от меня на расстоянии вытянутой руки, а всё равно нас с Соловкой не видят. Видать это пенёк лешего, и закрыт от чужих глаз. Но факт тот, что прошли мимо, прям буквально в нескольких шагах, и не увидели.

А может, леший им глаза отвёл, чёрт его знает.

Но я уверен, стоило хотя бы одному из них в мою сторону глянуть — увидели бы точно. Тем более, что Соловка, чем ближе они подходили, тем яростнее зубы скалила, а хвост-то поджатый, вижу, что боится она их.

Вот, думаю, ну и дела. Ну и как только Петра Алексеевича-то узнал, сразу мысли пошли: что происходит вообще, как он тут оказался? Вроде всё нормально было, а тут вот такая ситуация. И кто эти люди? Явно что с недобрыми намерениями. И если он в городе кому-то дорогу перешёл, то… что-то слишком далеко его в лес уволокли. То есть там на месте разрешить все дела могли бы, а здесь, в общем-то, прилично от города, километров сто. Да и от дороги прилично топают. Нет, что-то тут явно не чисто.

А потом думаю: а не связано ли вот это всё с тем, что он хотел информацию про тёмного духа собрать?

К тому же тьма той ночью ведь поджидала меня у самого порога его дома. Не получилось ли, что через меня тёмный властелин выяснил, где Пётр Алексеевич живёт. И не к тёмному духу ли его ведут…

В общем, разные мысли в голову лезли, пока эти трое Петра Алексеевича мимо меня проводили.

Потом, когда они отошли подальше, я поднялся. Как бы там ни было, а не дело всё так оставлять.

Была мысль напрыгнуть неожиданно, но я от этой мысли сразу же отказался. Ну сшиб бы я одного, а их ведь трое! И все вооружены. Ну а Пётр Алексеевич явно не боец.

Эх, были бы тут братья-охотники…

В общем, отпустил этих бандитов немножечко вперёд и говорю Соловке шёпотом:

— Надо нам, дорогая моя Соловка, разобраться, что тут происходит. Похоже, нам с тобой придётся выручать этого Петра Алексеевича. В конце концов, он обещал, что про тёмного властелина справки наведёт по своим каналам. Да и про Зарину с девочками ещё не сказал, где запрятал. Так что, нам терять его никак нельзя.

А потом следующая мысль как накрыла: да он, поди, как раз эти справки-то и наводил, вот его и прихватили. И тогда получается, что он в плену. И если духи исчезали, то, значит, и он исчезнуть может. Ведь не случайно он не хотел встречаться с тёмным властелином, он же тогда прямо сказал, что у него против злобного духа никаких шансов нет.

Но я-то не дух, я человек.

Хотя, и эти трое тоже люди. Если, конечно, их можно так назвать.

Но впрягаться в это дело точно надо. И дело даже не в том, что ещё один дух исчезнет. А в том, что только Пётр Алексеевич знает, где Зарина и Катя с Леной. Без него мы как найдём девчонок? Они же там банально от голода помереть могут, если никто их не освободит.

И на помощь ведь никого не позовёшь — один я поехал, никого больше нету, никто не сможет подстраховать меня. Придётся самому разбираться с этим чёртовым тёмным властелином и его людьми. А в том, что эти трое люди тёмного властелина, я уже не сомневался.

В общем, отпустил Соловку и пошёл потихоньку следом. Уж ходить-то по лесу я умею так, чтобы и веточка не хрустнула, и трава не зашуршала. В конце концов, сколько лет охочусь. Да и Соловка тоже умеет двигаться.