- Не знаю, - призналась Шарлотта.

Луиза взяла её за руку.

- Мы можем продать дом, - предложила Луиза.

- Дом заложен, - ответила Шарлотта.

- Украшения мамы, - сказала Луиза.

- Они твои тоже, - напомнила Шарлотта.

- Шарлотта, я не хочу украшений, если ты ради них… - Луиза осеклась.

- Ради них что? - спросила Шарлотта.

Луиза предпочла не заканчивать фразу и только крепче сжала её пальцы.

Чуть позже, ещё до ужина, Шарлотта вышла в сад с Луизой. У оранжереи они встретили Харкорта. Он не спросил о письме и не стал изображать сочувствие, хотя, вероятно, заметил её лицо. Вместо этого выслушал Луизин длинный рассказ о редкой камелии и совершенно серьёзно спорил с ней о том, может ли растение считаться капризным.

Рядом с Харкортом Шарлотта постепенно перестала стискивать руки и смогла следить за разговором. Харкорт не заставлял угадывать, где заканчивается шутка и начинается правда. Не смотрел так, будто одним взглядом мог заставить забыть собственное имя. С ним было спокойно - не скучно, как она прежде думала, а спокойно.

Когда Луиза убежала к Розалинде, Харкорт задержался у двери оранжереи.

- Иногда человек имеет право не отвечать на вопрос, который ему не задавали, - сказал он.

Шарлотта не успела ответить: Харкорт поклонился и оставил её одну, не требуя объяснений и не предлагая немедленно решить все беды Фэйрчайлдов. Она была ему благодарна за деликатность, хотя и не знала, как выразить это вслух.

До ужина Харкорт больше не искал случая остаться с ней наедине. За ужином он разговаривал с Эдвардом о дорогах в Суррее, потом терпеливо объяснял Луизе правила какой-то карточной игры и помог пожилой гостье найти потерянный веер. Всё это было настолько нормально, что Шарлотта несколько раз забывала о своём ожидании.

И всё же, когда после ужина гости разошлись между музыкальной гостиной и террасой, она заметила, что Харкорт надел перчатки. Он делал это всегда, если собирался выйти на воздух. Шарлотта посмотрела на собственные руки и впервые подумала, что знает его привычки достаточно хорошо, чтобы предсказать следующий час. В этом было что-то успокаивающее. И что-то, от чего ей становилось тесно.

Вечером лорд Харкорт попросил Шарлотту прогуляться по террасе.

Она сразу поняла.

Шарлотта уже не раз замечала, как Харкорт задерживает на ней взгляд, но на террасе впервые пришлось признать, к чему вели эти знаки внимания.

Над садом собиралась вечерняя дымка; розы едва распустились, в воздухе пахло влажной зеленью, а из гостиной доносилась музыка, пока Харкорт подбирал слова.

Харкорт остановился у балюстрады и привычно разгладил большим пальцем шов перчатки.

- Я не умею говорить красиво, мисс Фэйрчайлд.

- Это редкое достоинство.

Харкорт улыбнулся ей, прежде чем произнести главное.

- Тогда скажу просто. Я хотел бы, чтобы вы стали моей женой.

Шарлотта смотрела в сад. Она знала, что он предложит.

Но ожидаемые слова не принесли ни радости, ни того облегчения, на которое она рассчитывала.

- Вы едва меня знаете.

- Знаю достаточно. Вы умны. Надёжны. Добры к сестре. Не боитесь говорить правду. Я уважаю вас.

Уважаю. Хорошее, надёжное слово - такое не обжигало.

- А любовь? - спросила она.

Харкорт не сразу ответил, проводя пальцем по шву перчатки.

- Я любил Кэтрин. После её смерти долго считал, что разумный брак безопаснее. - Его губы дрогнули. - Звучит довольно трусливо, когда произносишь вслух, не правда ли?

Шарлотта оценила честность этого непростого признания.

- Я не требую ответа сегодня, - продолжил он. - Но хочу, чтобы вы знали ещё одну вещь. Долги вашего отца не пугают меня.

Она резко посмотрела на него.

- Откуда вы…

- В Лондоне трудно скрыть подобное. Я не стану унижать вас обсуждением цифр. Если вы согласитесь, Луиза будет обеспечена. Ваш отец сохранит дом. Вы получите собственный счёт, которым никто не сможет распоряжаться без вашего согласия.

Всё, что Шарлотта не решалась просить для Луизы и отцовского дома, Харкорт предложил сам - спокойно, без желания выглядеть спасителем.

Но стоило мысленно представить, как другой мужчина однажды войдёт в её спальню как муж, как перед глазами возник Николас под дождём - мокрые волосы, серьёзный взгляд, дыхание в нескольких дюймах от её губ. И спокойствие Харкорта внезапно показалось не убежищем, а комнатой без окон.

Шарлотта опустила взгляд на перчатки Харкорта. Они были безупречны, как и всё в нём: тёмная кожа, ровные швы, ни одной лишней складки. Она могла представить эти руки на столе за завтраком, рядом с газетой; могла представить дом в Суррее, где управляющий приносит счета в назначенный час и ни один кредитор не стучит в дверь без предупреждения. Даже дети в этом воображаемом будущем почему-то входили в комнату аккуратно и не пачкали ковёр.

Бомонт-Холл, май 1819 года

Николас плохо спал и наутро решил, что виновато вино. К полудню понял: вино ни при чём; его раздражало уже одно имя Харкорта.

Харкорт весь день оказывался рядом с Шарлоттой: за завтраком сидел возле неё, помогал сесть в экипаж и подавал руку на ступенях. Вежливость этого человека была безупречна, и Николасу всё труднее удавалось делать вид, что она его не задевает.

Николасу хотелось ударить его.

Это было настолько нелепо, что он начал злиться на Шарлотту.

Поговорить с Шарлоттой без свидетелей удалось лишь у конюшен.

Шарлотта вышла одна, держа в руках перчатки.

- Вы избегаете меня, - сказал Николас.

- После вчерашнего разговора это кажется разумным.

- Вы согласились?

- Ещё нет.

Слово «ещё» резануло.

- Но собираетесь.

- Возможно.

- Потому что он заплатит долги.

Предупредительно остановившись, Шарлотта дала ему ещё один шанс удержаться от жестокости.

- Осторожнее.

Николас услышал предупреждение, но отступать не пожелал.

- Какая разница, любите вы его или нет, если он может купить вам дом, платья и спокойную жизнь?

Пощёчина оказалась звонкой. Голова Николаса дёрнулась в сторону, и на несколько секунд стало совершенно тихо - даже лошади в стойлах будто перестали двигаться.

Шарлотта побледнела; рука, которой она ударила его, всё ещё дрожала.

- Никогда больше, - сказала она тихо. - Никогда не смейте говорить со мной так.

Повернувшись к Шарлотте, Николас заметил, что в её глазах было куда больше боли, чем злости.

Только после пощёчины Николас по-настоящему услышал собственные слова и устыдился сказанного.

- Шарлотта…

- Нет.

Шарлотта отступила, не желая больше подпускать его к себе.

- Вы богаты с рождения. Никогда не просыпались ночью, решая, кому заплатить - врачу или мяснику. Никогда не думали, можно ли позволить сестре ещё один сезон. Никогда не стояли перед человеком, который хочет забрать дом, где умерла ваша мать.

Каждое слово било точнее её ладони.

- Вы можете позволить себе считать деньги чем-то низким, потому что они у вас есть.

- Я не это…

- Вот это.

На последних словах голос Шарлотты дрогнул, хотя она изо всех сил старалась держаться спокойно.

Она выпрямилась ещё резче, не желая показывать ему, как тяжело даётся этот разговор.

- Я могу не любить Харкорта. Но он предлагает мне уважение, безопасность и возможность перестать бояться завтрашнего утра. Не смейте презирать меня за то, что я хотя бы думаю об этом.

Шарлотта ушла к дому, не оглянувшись, а Николас так и остался у дверей конюшни.

Ему хотелось догнать её. Не чтобы оправдаться - он ясно понимал, что оправдания нет. Хотелось остановить дрожь её голоса, стереть с лица то выражение, которое сам туда принёс. Но Николас знал цену красивых жестов после жестоких слов: поцелуй или остроумная фраза могли заставить женщину замолчать, но не могли сделать сказанное несказанным.

Он провёл ладонью по горящей щеке: боль от пощёчины была ничтожной по сравнению со стыдом, от которого Николас на этот раз не собирался убегать.