Сегодня семья ужинала почти полным составом, что само по себе было событием. Эдвард вернулся из Сити раньше обычного, Доминик не уехал к одному из капитанов, Натаниэль позволил выманить себя из кабинета обещанием, что за столом никто не станет обсуждать химию. О браке никто ничего не обещал, и письмо в руках Розалинды сразу подсказало Николасу, какую тему сестра приберегла к ужину.

- Нет.

Розалинда Бомонт подняла глаза от сложенного письма. Тёмно-каштановый локон выбился у виска, а зелёные глаза блеснули с той невинностью, которой братья давно не доверяли.

- Я ничего не сказала.

- Поэтому я тороплюсь.

Доминик тихо фыркнул в бокал; когда он повернул голову, огонь свечи скользнул по тонкому шраму у левого виска. Эдвард отложил нож и поднял серые глаза с тем спокойствием, которое у старшего брата всегда предшествовало либо разумному замечанию, либо угрозе. Натаниэль предпочёл не вмешиваться: за графином с водой он незаметно вернулся к своей статье.

Элизабет заметила проделку Натаниэля и благоразумно промолчала, а Эмилия придвинулась к Доминику: оба хорошо знали, чем оборачиваются разговоры Розалинды о свадьбах.

В столовой горели свечи; в высоких окнах дрожал дождливый Лондон, на стенах темнели портреты предков. В воздухе стоял запах воска и полированного дерева.

- Я лишь собиралась заметить, что бабушкиному условию не хватает всего одной свадьбы.

- Нет, - сразу отозвался Николас.

- Эдвард женат.

- Мы заметили.

- Доминик женат.

- Это тоже трудно не заметить. Он теперь иногда улыбается.

- Я и раньше улыбался.

- Перед дракой не считается.

Эмилия коснулась ладони мужа, не скрывая веселья, и суровое лицо Доминика сразу смягчилось.

Ещё год назад Доминик мог одним взглядом заставить неопытного лакея уронить поднос. Теперь тот же Доминик позволял жене поправлять ему галстук при всех и смотрел на неё так, словно в этом простом прикосновении содержалась какая-то тайна, доступная только им двоим.

Эдвард был не лучше: под столом его пальцы переплелись с пальцами Элизабет. Подобные мелочи Николас невольно замечал чаще, чем хотел бы признавать.

Любовь Николас считал неудобным состоянием, при котором разумные мужчины добровольно теряют остатки достоинства.

- Итак, - продолжала Розалинда, - нужна ещё одна свадьба.

- Натаниэль, поздравляю.

Оторвавшись наконец от статьи, Натаниэль поднял голову.

- С чем?

- Со скорой женитьбой.

Натаниэль, похоже, счёл вопрос исчерпанным и снова опустил глаза к статье.

- Боюсь, я занят.

- Женитьба редко требует освободить весь календарь.

- Тебе виднее? - Натаниэль перевёл взгляд на Эдварда и Доминика.

Доминик не удержался от смеха, а Николас театрально прижал руку к груди.

- Что стало с нашей семьёй? Когда мы были детьми, вы меня любили.

- Нет, - спокойно сказал Эдвард. - Мы просто были ещё малы, чтобы понять, насколько ты раздражаешь.

Элизабет толкнула мужа локтем, а Розалинда, довольная братскими колкостями, продолжила наступление:

- Нужна одна свадьба. Свободных кандидатов двое: ты и Натаниэль.

- Натаниэль и я, - поправил Николас. - Порядок важен.

- Я бы поставил тебя первым.

- Почему?

- Ты разговариваешь с женщинами, - невозмутимо пояснил Натаниэль.

Доминик расхохотался ещё громче, и Николас запустил в его сторону салфеткой, но Натаниэль перехватил её на лету и аккуратно положил рядом со своей тарелкой.

- Через несколько недель сезон будет в самом разгаре, - сказала Розалинда. - И я подумала…

- Вот это меня и пугает.

- В четверг у леди Уэстбери маскарад.

- Маски, шампанское и женщины, чьих имён я не обязан запоминать? Наконец-то здравое предложение.

- Там будут подходящие молодые леди.

- И снова всё испортила.

- Ты никогда не задумывался, что однажды можешь захотеть то же, что Эдвард и Доминик?

Вопрос Розалинды заставил всех на мгновение притихнуть.

Николас посмотрел на Эдварда, который прежде считал любовь слабостью, а теперь мог забыть продолжение фразы, стоило Элизабет войти в комнату; затем на Доминика, десять лет убегавшего от одной женщины и всё-таки вернувшегося к ней.

Назвать это завистью Николас не собирался: свобода по-прежнему казалась ему куда более привлекательной участью.

- Когда мне понадобится жена, - сказал он легко, - я сообщу вам всем официальным письмом.

- Бедная женщина, - пробормотала Эмилия.

- Почему?

- Ей придётся получить тебя вместе с твоим самомнением.

- Моё самомнение - лучшая часть приданого.

Под общий смех ужин продолжился с обычным семейным упорством. Эдвард попросил ещё кофе, Элизабет отодвинула от него блюдо с холодной ветчиной, которое он по рассеянности собирался взять второй раз, Доминик спорил с Розалиндой из-за лошади, а Натаниэль наконец сложил газету ровно по сгибу. Слуги двигались вокруг стола спокойно: в доме Бомонтов давно научились не реагировать на разговоры о браках, дуэлях, долгах и возможных убийствах раньше десерта.

Лондон, 18 апреля 1819 года

- Нет, - сказала Шарлотта, не поднимая головы от бухгалтерской книги.

- Шарлотта, ты даже не спросила, куда.

Она всё-таки подняла глаза на сестру.

В маленькой гостиной дома Фэйрчайлдов на Брук-стрит, в Мейфэре, было прохладно. Огонь в камине едва тлел: уголь стоил денег, а Шарлотта теперь невольно считала каждое полено.

Узкий кирпичный дом Фэйрчайлдов всё ещё выглядел достойно - если не задерживать взгляд на мелочах.

Зелёные обои выцвели, позолота на раме потрескалась, а тонкую трещину на фарфоровой вазе скрывали от гостей. Только паркет упрямо блестел - Шарлотта не позволяла дому выглядеть побеждённым.

Она знала каждую трещину этого дома.

Так же как знала каждую цифру в семейных счетах.

В нижнем ящике письменного стола лежала синяя папка с бумагами матери - старые письма поверенного, счета и несколько листов, написанных таким юридическим языком, что Шарлотта всякий раз закрывала их с раздражением. Отец называл бумаги бесполезными и сердился, если она предлагала показать их кому-нибудь ещё.

Среди бумаг несколько раз упоминался участок у почтового тракта. Отец называл его пустой землёй и не позволял даже говорить о продаже: когда-то там охотился его отец. Для сэра Джорджа воспоминания неизменно стоили дороже счетов - пока платить приходилось не ему одному.

Что значили старые бумаги и кому принадлежало право распоряжаться землёй, Шарлотта не знала. Для этого требовался поверенный, а пока синяя папка оставалась в ящике - неприятным напоминанием о том, что даже семейные тайны иногда написаны мелким почерком на гербовой бумаге.

Рядом с синей папкой лежала копия другого документа - того самого обязательства, которое сэр Джордж прошлой осенью поставил на карту и проиграл Николасу Бомонту. Оно было обеспечено Фэйрчайлд-парком и потому пугало Шарлотту сильнее большинства писем кредиторов.

После ноябрьской ссоры они договорились только об отсрочке: до конца июня Николас не станет требовать взыскания, а Шарлотта представит новый план выплат. Она принимала срок, не милость, и всё равно злилась всякий раз, когда видела его имя внизу бумаги.

Долги редко выглядели драматично. Чаще они приходили утром в плотных конвертах и лежали возле сахарницы, пока Шарлотта решала, какое письмо открыть первым. Иногда это был портной, иногда поставщик угля, иногда человек, имени которого она прежде не слышала, но который почему-то обладал подписью её отца на долговой расписке. Самыми неприятными были вежливые письма. Вежливость почти всегда означала, что терпение кредитора заканчивается.

Шарлотта завела отдельную тетрадь и записывала туда всё: суммы, сроки, обещания отца, которые лучше было считать не обещаниями, а примечаниями. По вечерам она сверяла записи с управляющим, а утром снова начинала с обычных домашних расходов. Луиза знала, что нельзя заказывать новые ленты без вопроса; кухарка заранее предупреждала о подорожавшем мясе; даже горничная научилась не выбрасывать куски хорошего кружева. Никто не называл это бедностью. Пока ещё можно было называть экономией.