- Маскарад, - объявила Луиза.

Шарлотта снова опустила глаза.

- Тем более нет, - ответила Шарлотта.

- У леди Уэстбери, - напомнила Луиза.

- Теперь дважды нет, - отрезала Шарлотта.

Луиза рухнула на диван. В свои девятнадцать она была светловолосой, голубоглазой и возмутительно красивой, а ещё обладала талантом изображать несчастье так убедительно, что даже Шарлотта иногда готова была поверить.

- Ты стала ужасно скучной.

Перо остановилось. Луиза тут же прикусила губу.

- Я не хотела…

- Всё хорошо.

Но было не всё хорошо. Скучная.

Она была разумной, практичной и надёжной - старшей дочерью, хорошей сестрой, той, кто договаривалась с кредиторами, когда отец снова возвращался из клуба без денег и с обещанием, что это был последний раз.

В двадцать шесть лет Шарлотта привыкла быть такой.

Её утро редко начиналось с чего-нибудь романтичнее счетов. До завтрака она успевала спросить кухарку, хватит ли угля до конца недели, напомнить управляющему о просроченной плате арендатора и выяснить, почему из прачечной снова пришёл счёт на два шиллинга больше обычного. Перья она затачивала сама: отец ломал их, Луиза теряла, а покупать новые каждый раз казалось непозволительной глупостью. В ящике письменного стола лежали аккуратно перевязанные бечёвкой квитанции за три года - бумажная история того, как дом постепенно учился жить скромнее.

Одежду Шарлотта тоже научилась замечать с изнанки. Хорошее платье означало не только цвет и фасон, а то, можно ли выпустить шов, заменить кружево, перевернуть вытертую ленту другой стороной. Мать когда-то говорила, что настоящий порядок незаметен. Шарлотта теперь знала обратную сторону этой истины: чтобы порядок оставался незаметным, кто-то должен ежедневно замечать всё.

Когда-то она танцевала до рассвета. Смеялась без оглядки. Могла проскакать верхом через поле, не думая о том, испачкает ли подол. Когда-то ей казалось, что впереди бесконечно много времени на глупости.

Потом умерла мать, отец стал проигрывать всё больше, Луиза выросла - и кто-то должен был оставаться разумным.

Иногда Шарлотта ненавидела эту фразу. Не семью - никогда семью. Она ненавидела необходимость быть той, кто первой замечает пустой ящик с деньгами, последней ложится спать и улыбается Луизе, когда самой хочется закрыть дверь, сесть на пол и хотя бы один раз позволить кому-нибудь другому решить, что будет завтра.

После смерти матери ей никто не сказал: теперь ты взрослая. Это случилось тише. Отец однажды принёс домой долговую расписку. Луиза проснулась ночью и пришла к ней плакать. Управляющий начал обращаться к Шарлотте с вопросами, которые прежде задавал леди Фэйрчайлд. И однажды Шарлотта поняла, что уже много месяцев живёт жизнью, в которой для неё самой едва осталось места.

Лондон, 22 апреля 1819 года

Дом леди Уэстбери сиял огнями. У широких ступеней теснились экипажи, сквозь распахнутые двери доносилась музыка, а на мраморной лестнице переливалась шёлком и перьями пёстрая толпа. Из зимнего сада тянуло влажной землёй и цитрусами, и даже привычно торжественный дом казался сегодня местом, где разрешалось немного больше, чем следовало.

Маскарад менял людей почти незаметно: женщины смеялись громче, мужчины позволяли себе смелость, за которую на обычном балу пришлось бы отвечать собственным именем. Шарлотта ощутила эту свободу, едва переступив порог. Никто не звал её мисс Фэйрчайлд, не спрашивал о здоровье отца и не напоминал о долгах; мужчины оборачивались вслед женщине в серебряном платье, ничего не зная о её семейных счетах.

Шёлк шуршал у щиколоток, музыка отзывалась в груди, и Шарлотта с удивлением заметила, что уже несколько минут не подсчитывает расходы и не тревожится о том, успела ли Луиза поблагодарить хозяйку. Под маской от неё никто не ждал разумного решения. Ощущение кружило голову сильнее шампанского, к которому она почти не притронулась: словно вместе с привычным именем на один вечер можно было оставить и обязанности, давно ставшие частью её самой.

Ей хотелось нравиться не за выдержку и умение справляться с бедами, а просто потому, что она женщина. Признаться себе в таком желании было неловко, но сегодня эта неловкость не испортила удовольствия.

Шарлотта прошла с Луизой через две гостиные, и каждый зал предлагал новую возможность никого не знать. У карточных столов спорили мужчины в одинаковых чёрных масках; возле оркестра дама в павлиньих перьях смеялась так громко, что её муж, вероятно, узнал бы её и с другого конца площади. На длинном столе таял лёд вокруг фруктов и бутылок, лакеи бесшумно меняли пустые бокалы на полные. Всё было чуть ярче, чем на обычном балу, и чуть менее серьёзно.

Несколько знакомых поклонились Шарлотте, не узнав её. Пожилому джентльмену она отказала в танце столь любезно, что он поблагодарил её, а молодому человеку в маске римского воина, вознамерившемуся угадать имя по форме подбородка, заметила, что ей ещё не приходилось слышать столь нелепого способа знакомства. Тот рассмеялся и отступил; Шарлотте же всё больше нравилось, как легко здесь говорить вслух то, что обычно приходилось оставлять при себе.

- Ты улыбаешься, - шепнула Луиза, наклоняясь к её уху.

- А я должна извиниться?

- Ни в коем случае. Я уже почти забыла, как это выглядит, и не намерена упускать редкое зрелище.

Шарлотта с улыбкой толкнула сестру плечом; как раз заиграл новый танец, и Луиза, заметив в толпе Мэри, поспешила к ней, успев бросить на прощание что-то о кадрили.

Оставшись у края зала одна, Шарлотта по привычке едва не отправилась искать сестру, но вовремя остановилась. Взяла с подноса лимонад, поправила перчатку и позволила себе просто смотреть на гостей. Маски, как оказалось, скрывали далеко не всё: человека выдавали походка, манера держать бокал, даже то, как он склонял голову к собеседнику.

Она уже собиралась пройти к зимнему саду, где было прохладнее, когда рядом остановился мужчина. Шарлотта сперва увидела только чёрный рукав и знакомую руку с перстнем. Этого оказалось достаточно, чтобы весь её безмятежный эксперимент с анонимностью внезапно осложнился.

- Если бы я не слышал собственными ушами, никогда бы не поверил, что женщина в таком платье способна говорить с сестрой как школьный наставник.

Сердце у Шарлотты упало. Только не он - из всех мужчин Лондона ей встретился именно тот, рядом с которым сохранять невозмутимость было труднее всего.

В двух шагах стоял Николас Бомонт. Чёрная маска едва скрывала знакомые карие глаза и насмешливый изгиб губ; каштановые волосы чуть упали на лоб, а бокал он держал с таким видом, словно весь вечер был устроен исключительно ради его удовольствия. Красивый, самоуверенный и, разумеется, прекрасно знающий о первом и втором. Шарлотта знала это и прежде, но до нынешнего вечера ей вполне удавалось не придавать значения его красоте.

- Милорд. - Она чуть изменила голос, надеясь, что под маской это останется незаметным.

- Значит, вы меня узнали.

- Половина Лондона узнает вас даже со спины. Не принимайте это за комплимент: скорее за предупреждение.

- А вас я должен узнать? - Николас чуть склонил голову, пытаясь рассмотреть её лицо под маской.

- Очень надеюсь, что нет. Иначе маска потеряет весь смысл.

- Жаль. Я не люблю тайны.

- Вы? - Шарлотта не удержалась от смешка. - Человек с вашей репутацией должен обожать тайны, особенно чужие.

- А мне всё больше кажется, что мы знакомы. Не каждая женщина позволяет себе разговаривать со мной таким тоном.

Пальцы Шарлотты крепче сомкнулись на веере, но голос остался беззаботным.

- Зато весь Лондон знаком с вашими недостатками. Возможно, вам просто пора привыкнуть, что об этом иногда говорят вслух.

- И всё-таки подобную дерзость я бы запомнил.

- Значит, вам повезло, что сегодня я в маске.

Николас поставил бокал на поднос проходившего лакея и протянул ей руку, будто вопрос уже был решён.