- Потанцуем.

- Это приглашение или приказ?

- Приглашение. Хотя я Бомонт, и в нашей семье разницу между ними понимают не сразу.

Шарлотта невольно улыбнулась. Её смех на мгновение показался Николасу знакомым, и он присмотрелся к ней внимательнее, но продолжать расспросы не стал.

- Один танец, - предложил он, всё ещё не опуская руки.

- Начнём с одного.

Успев оставить недопитый лимонад на подносе проходившего лакея, Шарлотта вложила пальцы в ладонь Николаса и почувствовала знакомое смятение. На мгновение Николас перестал улыбаться, и ей захотелось верить, что это прикосновение не оставило равнодушным и его.

В танце он двигался легко и уверенно, не позволяя ей ни на секунду сбиться с шага. Через тонкий шёлк платья ощущалось тепло его руки на талии; музыка, прежде наполнявшая весь зал, теперь будто звучала только для двоих.

Лондон, ночь 22 апреля 1819 года

Николас плохо переносил проигрыши. За карточным столом всегда находилась возможность отыграться, на скачках можно было выбрать другую лошадь, а вот женщина, которая отказалась от второго танца и ушла, не оставив даже имени, оказалась затруднением совершенно нового рода. Прошло уже сорок минут, а он всё ещё высматривал среди гостей серебряное платье.

- Кого потерял? - поинтересовался лорд Хэмптон, заметив, как он снова посмотрел в дальний конец зала.

- Никого. Любуюсь архитектурой.

Хэмптон проследил за его взглядом и хмыкнул.

- Там нет лестницы. Зато туда недавно ушла одна прелестная дама. Женщина?

- Отстань.

- Значит, женщина. Кто она?

- Не знаю.

Смех Хэмптона заставил обернуться двух пожилых дам.

- Николас Бомонт не знает имени женщины! Надо сообщить в газеты.

- Сообщишь - я расскажу твоей матери, где ты провёл прошлый вторник.

- Приятного вечера, - поспешно пожелал Хэмптон и благоразумно отступил.

- И тебе.

Допив шампанское, Николас оставил бокал на подносе лакея и ушёл из зала. Он убеждал себя, что направляется в галерею подышать воздухом, хотя прекрасно помнил, в какую сторону исчезла незнакомка.

В зимнем саду было прохладнее. Между кадками с лимонными деревьями горели фонари, пальмовые листья отбрасывали тени на плиточный пол, а музыка доносилась из зала словно издалека. Николас уже собирался пройти к террасе, когда знакомый насмешливый голос остановил его у дверей.

- Вы преследуете меня?

Серебро стояла у открытой двери, и серебряные нити её платья поблёскивали при лунном свете.

- Нет. Я вас искал.

- Когда женщина уже ушла, это и называется преследованием.

- Если она так поспешно убегает, мужчина вправе заинтересоваться причиной.

- Возможно, ей просто было скучно.

- Со мной? - Николас не сумел скрыть неподдельного удивления.

Она повернулась к нему с улыбкой, которую он уже начинал узнавать.

- Вот это выражение и есть ваша главная проблема.

- Искреннее удивление? - догадался он. - Боюсь, с ним уже ничего не поделать.

Приблизившись, Николас впервые за вечер отказался от шутки.

- Снимите маску.

Улыбка исчезла с её лица.

- Нет.

- Почему? Я хотя бы узнаю, с кем танцевал.

Незнакомка отвела взгляд к ночному саду. Ответ, казалось, стоил ей неожиданного усилия.

- Потому что тогда я снова стану собой.

- А сейчас? - Впервые он спрашивал без привычного поддразнивания.

- Сейчас я могу быть кем угодно.

- И кем вы хотите быть?

Она не торопилась отвечать; из зала доносился смех, а здесь было так тихо, что Николас слышал, как ветер шевелит листья за дверью.

- Женщиной, которая хотя бы один вечер не обязана поступать правильно.

Николас слишком хорошо понимал, о чём она говорит. Ему самому для подобного превращения даже маска не требовалась - достаточно было привычной улыбки. Вместо ответа он протянул руку.

- Тогда не поступайте.

- Опасное предложение.

- Самые интересные всегда такие.

После короткого колебания она вложила пальцы в его ладонь, позволив вывести себя на террасу.

После дождя сад пах мокрой землёй, розовыми кустами и молодой травой. Луна серебрила гравийные дорожки, на листьях поблёскивали капли; за каменной стеной слышался далёкий грохот Лондона, но здесь, вдали от музыки, можно было говорить почти шёпотом.

- Красиво, - произнесла она, разглядывая тёмные аллеи.

- Да.

Она повернулась и поймала его взгляд, обращённый вовсе не к саду.

- Вы неисправимы.

- Мне часто это говорят.

Расстояние между ними стало совсем небольшим, но отступать она не собиралась. Николас привык к поцелуям и лёгкому флирту, однако сейчас впервые за долгое время боялся поспешить: под серебряной маской были глаза, от которых ему почему-то не хотелось отводить взгляд.

- Вы собираетесь меня поцеловать?

- Возможно.

- Долго думаете.

- Я редко тороплюсь.

- Лжец, - почти беззвучно прошептала она.

Она сама поднялась на носки и положила ладонь ему на грудь. Её губы коснулись его губ осторожно, словно она пробовала на вкус собственную дерзость, и уже через мгновение она начала отстраняться.

Николас не сразу поверил случившемуся, но, когда она потянулась назад, бережно придержал её затылок и ответил на поцелуй. Почувствовав, как она вздрогнула, он сразу ослабил объятие; если бы она захотела уйти, ничто бы её не удержало. Вместо этого её пальцы легли ему на плечи, а затем она сама приблизилась ещё немного.

Этого движения оказалось достаточно, чтобы исчезла последняя тень привычной игры. Николас едва касался большим пальцем нежной кожи у её уха, прислушиваясь к её дыханию, а она держалась за него всё крепче. Ни одна прежняя победа не вызывала в нём такого желания быть осторожным с человеком, который доверился ему по собственной воле.

Он вновь нашёл её губы, на этот раз без поспешности. Незнакомка отвечала ему с той же робкой решимостью, с какой поцеловала первой; её пальцы сначала неуверенно скользнули по лацкану его фрака, а потом сомкнулись у плеча. Когда Николас чуть отстранился, чтобы дать ей перевести дыхание, она не отпустила его, и от этого простого движения ему стало трудно вспоминать о том, что за открытой дверью ждут музыка и гости.

Она тихо вдохнула ему в губы, и пальцы сжали ткань его фрака. Николас привлёк её ближе; сквозь тонкий шёлк он чувствовал тепло её тела и лёгкую дрожь, которая отзывалась в нём самом. Поцелуй стал медленнее, глубже, пока звуки музыки и голосов за стеклянными дверями не перестали до них доходить.

Когда её ладонь скользнула к его затылку, Николас на миг отстранился, чтобы увидеть её глаза, но она сама потянулась вслед за ним. От её губ пахло шампанским, от волос - лавандой и лёгким цветочным ароматом. Странное узнавание мелькнуло на краю памяти: кажется, он уже слышал этот смех и улавливал этот запах совсем рядом. Но вспомнить не успел.

Лондон, 27 апреля 1819 года

Шарлотта увидела Николаса спустя пять дней.

Этого времени должно было хватить, чтобы убедить себя: ночь маскарада была нелепым эпизодом, который можно положить в дальний ящик памяти и никогда больше не открывать.

Только память никак не желала подчиняться.

Леди Бомонт устроила музыкальный вечер. В гостиной горели свечи, из открытых окон пахло сиренью, а чёрный рояль блестел под люстрой. У окна молодая певица сражалась с итальянской арией с военным усердием.

Стулья расставили в четыре неровных ряда, но уже после первой пьесы гости начали нарушать порядок: пожилые дамы передвигались ближе к камину, молодые мужчины находили причины стоять у дверей, а две девицы на заднем ряду шептались с таким усердием, что музыкальные паузы становились для них опаснее самой арии. Элизабет время от времени посматривала в их сторону, но вмешиваться не спешила.

Шарлотта сидела рядом с Луизой и держала программу на коленях. На ней значились два итальянских романса, соната и какое-то произведение для скрипки, название которого занимало почти целую строку. В обычный вечер Шарлотта действительно слушала бы музыку. Сегодня она замечала всё вокруг: как слуга поправляет фитиль свечи, как Розалинда беззвучно считает минуты до антракта, как кто-то за спиной осторожно разворачивает конфету. Ей было проще интересоваться мелочами, чем признать, кого именно она ожидала увидеть.