Серебряная лента лежала дома в ящике. Искать было больше некого: женщину он нашёл, а потерял уже после того, как узнал её имя. За последние недели Николас несколько раз доставал ленту, смотрел на крошечную застёжку и снова убирал. Раньше она была доказательством, что загадочная Серебро существовала, теперь напоминала, насколько охотно он влюбился в тайну, лишь бы не признать, что настоящая женщина рядом значит для него гораздо больше.

Вокруг происходили обычные маскарадные нелепости. Молодой виконт слишком громко доказывал, что узнал собственную кузину; пожилая дама искала веер, который всё время держала в руке; мужчина в маске римского сенатора спорил с женой о потерянных перчатках. Николас раньше любил именно это - притворство, которое никогда не могло скрыть бытовых мелочей. Сегодня оно даже успокаивало. Какую бы маску человек ни надел, ему всё равно становилось жарко от свечей, хотелось пить и приходилось отвечать родственникам.

Доминик подошёл с бокалом и оглядел брата. - Ты выглядишь так, будто герцогиня пригласила тебя на собственные похороны.

- Если Розалинда ещё раз решит устроить мою личную жизнь, похороны станут семейным праздником.

- Она уверяет, что сегодня ничего не устраивает.

Николас посмотрел на сестру, Розалинда беседовала с Элизабет и подозрительно старательно не смотрела в его сторону. - Вот это меня и беспокоит.

Оркестр закончил кадриль. В короткой паузе между мелодиями зал наполнился шорохом юбок, голосами и перестуком каблуков. Николас уже собирался сообщить Розалинде, что долг сопровождающего выполнен, когда у противоположной стены увидел серебро.

Сначала он решил, что память играет с ним дурную шутку. Потом женщина повернула голову, и свет лёг на знакомую маску.

Она шла прямо к нему.

Николас не двинулся с места. За последние недели он научился ждать писем, решений, чужих подписей и даже собственного терпения, но к этому ожиданию подготовиться было невозможно. Шарлотта остановилась перед ним, чуть склонила голову и тем самым изменённым голосом, который когда-то свёл его с ума, спросила: - Потанцуете со мной, милорд?

- Нет.

Её пальцы едва заметно дрогнули. Где-то неподалёку Розалинда втянула воздух так громко, что могла бы выдать себя даже за оркестром. Николас протянул руку. - Не здесь.

Шарлотта вложила ладонь в его, и он увёл её через боковую галерею в зимний сад. Там было прохладнее; музыка доносилась приглушённо, пахло влажной землёй и листьями апельсиновых деревьев. За стеклянными дверями темнела терраса, а несколько гостей у входа были достаточно далеко, чтобы не слышать тихого разговора.

Николас остановился перед Шарлоттой и коснулся серебряной ленты у её виска. - Можно?

Она кивнула.

Он развязал маску. Под ней не оказалось никакой загадки - только знакомые светлые волосы, ясные глаза и чуть сбившееся дыхание. И всё же Николасу показалось, что впервые за много недель он видит её целиком.

- Я больше не хочу женщину в маске, - сказал он.

Шарлотта посмотрела на серебро в его руке. - Это крайне неудобно. Я специально принесла её ради впечатления.

Он рассмеялся, и напряжение на мгновение отпустило обоих. Потом Николас снова стал серьёзным. - Я хочу тебя. Женщину, которая считает счета, спорит со мной, сердится на отца, заботится о Луизе и иногда смеётся так, будто забыла, что должна быть благоразумной. И ту, которая однажды надела эту маску и первой меня поцеловала. Мне больше не нужно выбирать между вами, Шарлотта. Вас никогда не было две.

Она моргнула, сдерживая слёзы, и сама сделала последний шаг между ними. - Харкорт разорвал помолвку.

Николас несколько секунд просто смотрел на неё. - Когда?

- Несколько недель назад. Я собиралась сделать то же самое, но он опередил меня.

- Почему ты ничего не сказала?

- Потому что между нами всё ещё стояло то, ради чего я почти вышла за него. Землю продадут, материнский капитал останется нам с Луизой, отец подписал соглашение с поверенным. Долги не исчезли, но теперь у них есть порядок и срок. И твоё обязательство будет выплачено вместе с остальными.

Николас почувствовал такое облегчение, что почти не сразу понял главное. - Ты сделала это.

- Не одна. Мистер Грей, Луиза, Эдвард, Розалинда - твоя ужасная семья оказалась очень полезной. А ты сделал самое трудное.

Он насторожился. - Боюсь спрашивать.

- Ничего. Ты ничего не сделал, потому что я попросила. Спасибо.

Николас закрыл глаза и тихо рассмеялся. Никогда прежде бездействие не приносило ему столько гордости.

Шарлотта коснулась его руки. - Я боялась, что, если ты спасёшь нас, я никогда не пойму, выбрала тебя или возможность перестать бояться. Теперь понимаю.

- И кого же ты выбрала?

Шарлотта не отвела глаз. - Тебя. Не потому, что ты можешь заплатить больше Харкорта, не потому, что твоя семья способна открыть любую дверь и не потому, что рядом с тобой мне больше нечего бояться. Боюсь я как раз достаточно. Но когда думаю о жизни, которую хочу сама, ты в ней есть. Это единственный ответ, которому я теперь доверяю.

Август 1819 года

Шесть недель между вторым маскарадом и свадьбой прошли гораздо быстрее, чем ожидала Шарлотта, и удивительно буднично для времени, которое Розалинда называла «самым романтическим в жизни женщины». Вместо непрерывных признаний были примерки, письма, встречи с поверенными, споры о гостях и бесконечные обсуждения того, сколько человек можно пригласить на «небольшую» свадьбу. У Розалинды эта цифра менялась почти ежедневно и ни разу не становилась меньше.

Николас приезжал на Брук-стрит почти каждый день. Иногда заставал Шарлотту в гостиной, иногда - за столом с мистером Греем, а однажды просидел рядом сорок минут, пока она проверяла счета за ремонт крыши. Первые десять минут он пытался развлекать её замечаниями, после третьего предупреждения взял газету и замолчал. Шарлотта тогда впервые по-настоящему поняла, что присутствие другого человека может быть помощью даже без советов.

Сэр Джордж относился к будущему зятю неровно: в хорошие дни предлагал бренди и вспоминал скачки двадцатилетней давности, в плохие становился подчеркнуто официальным. Николас ни разу не напомнил о долговом обязательстве. Луиза, напротив, быстро решила, что он всегда был членом семьи и лишь слишком долго об этом не знал. Она поручала ему привозить романы, спорила с ним о лошадях и однажды заставила полчаса ждать в прихожей, потому что Шарлотта ещё не закончила примерку. Николас дождался. Луиза потом несколько дней приводила этот случай как неопровержимое доказательство любви.

У Бомонтов подготовка выглядела ещё опаснее. Доминик считал своим долгом выбрать вино, Элизабет спасала Шарлотту от самых смелых идей Розалинды, Натаниэль однажды совершенно серьёзно спросил, почему свадебный завтрак называется завтраком, если начинается после полудня. Эдвард один пытался поддерживать видимость порядка. Николас наблюдал за этим семейным бедствием и впервые не искал повод исчезнуть из комнаты.

Самыми счастливыми оказывались не приготовления. Иногда они шли пешком до парка и говорили о зиме, книгах, делах Фэйрчайлдов и доме, в котором хотели жить. Шарлотта сразу сказала, что продолжит сама следить за семейными счетами. Николас по привычке начал возражать, поймал её взгляд и поспешно уточнил, что имел в виду исключительно удобство письменного стола. Шарлотта рассмеялась. Постепенно оба понимали: счастливая жизнь будет состоять не из безошибочного согласия, а из множества подобных поправок, когда один успевает остановиться, а другой - не принять каждую ошибку за угрозу. Однажды Николас спросил, чего Шарлотта хочет для себя - не для Луизы, отца или кредиторов.

Вопрос поставил её в тупик. Несколько лет любое желание начиналось с «если останутся деньги» или «когда всё устроится». Она прошла несколько шагов, глядя на дорожку, и вдруг вспомнила детское обещание отца.

- Я хочу увидеть Париж. Не потому, что мне его когда-то обещали и не потому, что там нужно что-нибудь решать. Просто хочу поехать.