- Что случилось? - спросила Шарлотта вместо новой насмешки.

- Ничего особенного, - ответил он после паузы, глядя на дождь. - Просто однажды понял, что людям удобнее смеяться рядом с тобой, чем беспокоиться о тебе.

Шарлотта запомнила эти слова даже сквозь шум дождя. Через четверть часа они вернулись к остальным; Николас снова стал шумным, Доминик обвинил его в трусости, Розалинда потребовала садиться играть. Но теперь, когда Николас смеялся, Шарлотта иногда видела на его месте серьёзного мальчика с портрета - и это было опаснее серебряной маски.

Бомонт-Холл, начало мая 1819 года

После дождя всё стало хуже.Раньше Николас мог убедить себя, что интерес к Шарлотте - просто любопытство.Теперь он знал вкус мгновения, в котором почти поцеловал её. Слово «почти» вдруг приобрело для него совершенно невыносимый смысл.

В двадцать один год Николас однажды позволил себе поверить, что одна женщина останется. Он говорил с ней о будущем и доверил то, что обычно обращал в шутку; через неделю узнал о её помолвке с другим, услышав чужое поздравление в клубе. Она ничего не обещала ему и формально не обманула. Тогда он превратил унижение в забавную историю раньше, чем кто-нибудь успел его пожалеть. С тех пор предпочитал уходить первым - если не из комнаты, то хотя бы мысленно. С Шарлоттой выяснилось, что привычка уходить первым больше не приносит облегчения.

Утро после дождливой прогулки Николас провёл в старательных попытках не встретиться с Шарлоттой.

Сначала это казалось простой задачей. За завтраком Николас выбрал место рядом с Натаниэлем, хотя тот ел молча и одновременно читал письмо. После завтрака он внезапно заинтересовался счетами конюшни.

Со счетами конюшни вышло неожиданно хуже: Николас открыл книгу исключительно ради убедительного вида занятого человека, но уже на второй странице перестал притворяться. Цена овса за последний месяц выросла почти вдвое, причём поставщик отдельно вписал перевозку, хотя прежде она входила в общую сумму. Николас нахмурился и подозвал управляющего обратно.

Он любил лошадей достаточно давно, чтобы знать не только масти и родословные, но и то, во что обходятся хороший корм, подковы и лечение после неудачного прыжка. В семье об этом редко вспоминали: гораздо веселее было считать Николаса человеком, который способен отличить выгодную ставку от плохой быстрее, чем хозяйственный счёт. Его это вполне устраивало.

Выяснилось, что дорогу к прежнему поставщику размыло, а новый решил воспользоваться спешкой. Николас просмотрел две последние накладные, велел запросить цены ещё у двух торговцев в Ньюбери и отдельно отметил строку за испорченную упряжь. Управляющий собирался вычесть стоимость из жалованья молодого конюха, но Николас покачал головой: кожа на ремне была старше самого мальчишки и порвалась бы при следующей поездке независимо от того, кто держал поводья. Новую упряжь следовало оплатить из конюшенного счёта, а не из чужого месяца работы.

Он говорил без улыбки и почти без пауз, быстро складывая цифры на полях. Когда управляющий ушёл, Николас поднял голову и обнаружил Шарлотту у открытой двери. В руках она держала книгу, очевидно взятую в библиотеке. Судя по выражению лица, последние несколько минут она слышала больше, чем ему хотелось.

- Я ничего не сказала, - произнесла Шарлотта.

- Но успели подумать, - ответил Николас.

Шарлотта удержала улыбку и прошла дальше по коридору, оставив ему последнее слово. Николас посмотрел вслед и с раздражением понял, что похвала от неё была бы приятна. Ещё неприятнее оказалось другое: впервые ему захотелось, чтобы Шарлотта увидела не только того мужчину, которого он привык показывать свету.

Шарлотта дошла до поворота коридора и только там позволила себе замедлить шаг. Книга в её руках оказалась совсем не той, за которой она шла: вместо сборника писем она зачем-то сняла с полки руководство по дренажу лугов. Возвращаться ради другой книги ей не хотелось; прижав тяжёлый том к груди, она пошла дальше под звук распоряжений Николаса и голосов конюхов.

Увиденное не укладывалось в удобную картину. Николасу полагалось быть беспечным, расточительным и слишком занятым собой, чтобы замечать цену овса или возраст старой кожи на упряжи. Держаться прежнего мнения было куда удобнее, чем признать, насколько внимательно он распорядился чужим жалованьем. Но он без колебаний отказался вычитать ущерб из жалованья конюха и сделал это не ради свидетелей: до её появления в коридоре он не знал, что она слушает.

На лестнице слуга нёс корзину с чистым бельём и попросил позволения пройти. Шарлотта отступила к стене, пропуская его, и поймала запах крахмала и сушёной лаванды. Дом жил обычным утром: где-то открывали окна, на нижнем этаже звякнул поднос, из сада донёсся зов конюха. В таких будничных разговорах - о накладных, старой коже и жалованье - характер Николаса открылся ей яснее, чем во время любого бала.

Шарлотта сердито взглянула на название книги и едва удержалась от смеха: из-за Николаса она уже не могла даже выбрать нужный том. Николас Бомонт уже заставлял её брать не те книги. Следовало остановить разрушение порядка, пока дело не дошло до чего-нибудь действительно серьёзного.

Управляющий вскоре вернулся с новым вопросом, и Николас ещё минут двадцать обсуждал с ним ограду, о существовании которой до сегодняшнего утра почти не подозревал. Когда из коридора снова донёсся знакомый голос Шарлотты, он без всякой причины свернул к северной лестнице и оказался у кладовой с бельём.

К полудню Николасу стало ясно, что дом слишком мал для достойного отступления, хотя в нём было больше сорока комнат. Он дважды видел край голубого платья в дверях, один раз услышал её смех за стеной и неожиданно научился различать её шаги среди остальных. Это открытие он счёл крайне неудобным.

Нелепость положения раздражала: женщины обычно искали общества Николаса Бомонта, а теперь он сам выбирал коридоры, где меньше шансов столкнуться с одной из них.

Во время прогулки по саду Николас держался рядом с леди Уинчестер, лишь бы не оказаться возле Шарлотты. После обеда заперся в библиотеке и продержался там двадцать минут.

На двадцать первой минуте вошла Шарлотта.

- Вы прячетесь?

Николас поднял глаза от книги, которую не читал.

Библиотека Бомонт-Холла поднималась на два этажа: тёмный дуб, книги, резная галерея и запах старой кожи. После дождя из высоких окон лился зеленоватый свет сада.

Бомонт-Холл, начало мая 1819 года

Шарлотта получила письмо от отца в тот же день.

Сэр Джордж вновь просил денег. На этот раз сумма заставила Шарлотту похолодеть.

Шарлотта читала письмо у окна гостевой комнаты, пока вечернее солнце золотило парк Бомонт-Холла. За спокойным озером паслись лошади, и мирная картина за стеклом лишь подчёркивала тревожную сумму внизу отцовского письма.

На столике рядом с креслом стоял чай, к которому Шарлотта не притронулась. Горничная принесла его двадцать минут назад вместе с чистыми перчатками для ужина и теперь, вероятно, считала хозяйскую гостью неблагодарной. Письмо отца было коротким, зато цифра внизу - нет. Шарлотта сложила лист пополам, потом ещё раз, будто меньший размер мог сделать сумму менее реальной.

В соседней комнате Луиза напевала что-то, перебирая платья. Знакомое беззаботное пение заставило Шарлотту повременить с неприятной новостью. Ей хотелось отложить разговор хотя бы до ужина, позволить сестре ещё один час думать о танцах, прогулках и том, какое платье лучше подходит к зелёной гостиной. Но молчание тоже имело цену. Поэтому Шарлотта позвала её.

Луиза прочла письмо и молча села рядом.

- Что будем делать? - спросила Луиза.

Привычное «я разберусь» уже готово было сорваться с языка, однако на этот раз Шарлотта не знала, что может обещать сестре.