- Хорошо. Ограничим условия. Ничего, что способно погубить вашу репутацию, причинить вред или заставить вас покинуть Англию.

- Как великодушно.

- Ваше условие?

Отказаться было бы разумнее, но Шарлотта уже придумала наказание:

- Если не догадаетесь до конца сезона, целый месяц не будете флиртовать ни с одной женщиной.

- Жестоко.

- Испугались?

Вместо очередной шутки Николас протянул руку, предлагая скрепить пари.

- По рукам.

Шарлотта замешкалась перед протянутой ладонью, вспомнив террасу ещё до того, как пальцы коснулись его руки.

Когда их ладони встретились, Николас удержал её пальцы немного дольше, чем требовалось для заключения пари.

От этого прикосновения Шарлотте стало жарко; она чувствовала, как Николас держит её руку, и никак не могла убедить себя, что обычное рукопожатие не должно значить ничего особенного. Она рассердилась на собственное тело за эту мгновенную честность. Разум ещё мог язвить, спорить, напоминать, кто перед ней. Тело уже узнало мужчину.

По тому, как внезапно исчезла улыбка Николаса, Шарлотта поняла: прикосновение взволновало и его. Первой высвободить пальцы всё же пришлось ей.

- До конца сезона.

- До конца сезона, - повторил он.

Пытаясь вернуть себе самообладание, Шарлотта скрылась за соседним рядом книжных полок.

Остановившись среди полок, Шарлотта невольно коснулась губ пальцами: воспоминание об апрельской террасе оказалось куда настойчивее здравого смысла. Книжная лавка пахла сухой бумагой и пылью, на улице гремели колёса, кто-то спорил о цене атласа - обычный день продолжался, а ей казалось, что рука Николаса всё ещё лежит в её ладони.

С каждой встречей Шарлотте всё меньше удавалось отрицать собственное желание, чтобы Николас наконец узнал правду. Чтобы посмотрел не на серебряную маску, а на Шарлотту Фэйрчайлд - и захотел ту же женщину.

Расплатившись за выбранную книгу, Шарлотта вышла на улицу и остановилась под навесом лавки. Начинался мелкий дождь; лошади фыркали, прохожие торопливо раскрывали зонты.

Она прижала книгу к груди, разрываясь между облегчением и совершенно безумным разочарованием. Николас всё ещё не знал правды - и всё же искал её, только не ту Шарлотту, которую видел при дневном свете.

Она не могла даже позволить себе обычную ревность: соперницей была женщина, которой она сама решилась стать на один вечер.

Бомонт-Холл, начало мая 1819 года

В начале мая семья уехала из Лондона в Бомонт-Холл, старое поместье Бомонтов в Беркшире, в нескольких милях от Ньюбери. Розалинда пригласила Фэйрчайлдов вместе с дюжиной других гостей.

Шарлотта сначала собиралась отказаться, но после очередной ночи отца в клубе и его просьбы о деньгах, которых у неё не было, согласилась на поездку. Ей хотелось хотя бы ненадолго оказаться вдали от стен собственного дома.

Бомонт-Холл стоял среди зелёных холмов и старых дубов. Строгий серый каменный фасад с белыми колоннами отражался в озере; за домом сад уступал место парку, а дальше начинался густой лес.

Шарлотта приехала под вечер, и после Лондона тишина оглушала.

Пока слуги снимали багаж с крыши экипажа, Луиза обнаружила, что забыла в Лондоне любимую книгу, а горничная Розалинды тут же пообещала найти другой роман в библиотеке. Шарлотта успела только попросить, чтобы сундук с платьями отнесли сразу наверх. Привычка заботиться о каждой мелочи приехала вместе с ней.

Элизабет ожидала гостей у крыльца, Розалинда говорила одновременно с тремя людьми, Доминик спорил с управляющим о жеребце, а Николас сидел на каменной балюстраде так, словно всю жизнь ждал эту карету.

Шарлотта вышла из экипажа, и их взгляды встретились.

- Мисс Фэйрчайлд.

- Бомонт.

- Всё ещё сердитесь?

- Я не сердилась.

- Тогда вы всегда разговариваете со мной так, будто мечтаете столкнуть с лестницы? - Николас оглядел её с нарочитой серьёзностью.

- Не всегда.

- Уже прогресс.

- Вы двое ведёте себя как супруги после двадцати лет брака, - прошептала Луиза, проходя мимо сестры.

Шарлотта наступила ей на подол.

После коротких приветствий Шарлотта поднялась в отведённую ей комнату, выходившую в сад. На туалетном столике стоял кувшин с тёплой водой, в вазе - ветки белой сирени, а на спинке кресла кто-то заботливо оставил дополнительную шаль. Из соседней комнаты доносился голос Луизы, требовавшей у горничной помощи с застрявшей застёжкой. Шарлотта сняла дорожные перчатки, положила их рядом с гребнем и впервые за много недель поняла, что до ужина ей нечего делать. Ощущение оказалось почти неприличным.

Пахло мокрой землёй, травой и дымом из кухонных труб; где-то кричали павлины, на конюшенном дворе ржала лошадь.

После ужина дождь запер гостей в доме. Элизабет велела принести карты, Доминик объявил, что играть с Николасом нечестно, потому что тот улыбается всякий раз, когда собирается обмануть, а Натаниэль заметил, что это утверждение делает Николаса необычайно предсказуемым.

К девяти часам в гостиной стало по-домашнему тесно. У камина сушились два забытых зонта, на круглом столике стояли чайник и тарелка с маленькими пирожными, которые исчезали быстрее, чем слуга успевал их приносить. Кто-то открыл окно на щёлку, и в комнату тянуло мокрой травой. Розалинда сидела на ковре возле низкого столика, не заботясь о том, что скажет её горничная о складках на платье; Эдвард время от времени поднимал взгляд от карт, проверяя, не превратился ли шум в настоящий беспорядок.

Шарлотта начала различать голоса в дальнем конце комнаты и ловила себя на том, что всё чаще смотрит не на незнакомых гостей, а на хозяев дома. Она приехала только сегодня, но в этом шуме не слышалось тревоги: никто не пытался угадать чужое настроение или заранее предотвратить ссору.

Даже за один вечер проявились маленькие привычки: Доминик невольно поворачивался к Эмилии среди общего разговора, Натаниэль держал под рукой карандаш, хотя остальные играли в карты, а Эдвард поглядывал на шумную компанию с едва заметной улыбкой.

Дома Шарлотта знала привычки родных главным образом потому, что от них зависели расходы или настроение отца; здесь же они существовали сами по себе, и даже шум не требовал от неё немедленно вмешаться.

Шарлотта устроилась у камина рядом с Луизой и собиралась лишь смотреть. Карты она не любила: не раз видела, как отец превращал шутливую партию в ещё один долг. Николас заметил, что она не берёт предложенную колоду, и на этот раз промолчал.

- Прогуляемся? - спросил он так тихо, что услышала только она.

Дождь стучал по стеклянной крыше длинной галереи. Они прошли между окнами, за которыми темнел парк. Здесь висели семейные портреты: суровые Бомонты в мундирах, дамы в жемчугах, дети, которых давно не было на свете.

- Вы сбежали от собственного развлечения.

- Ради вас. Оцените жертву.

- Я уже растрогана.

У одного из портретов Николас остановился: с полотна на них смотрел мальчик лет десяти, державший за уздцы огромного пони.

- Доминик. За минуту до того, как пони укусил художника.

Шарлотта рассмеялась, и Николас показал ей ещё несколько портретов. За каждым чинным лицом скрывалась история, которой художник явно не собирался касаться: Эдвард, разбивший окно мячом; Розалинда, спрятавшая лягушку в шляпе гувернантки; Натаниэль, разобравший часы деда и собравший их с двумя лишними деталями.

- А вы? - спросила Шарлотта. - Где ваше преступление?

Николас остановился перед портретом худого подростка с непривычно серьёзным выражением лица.

- Я научился выглядеть невиновным раньше остальных.

Она перевела взгляд с портрета на взрослого мужчину рядом. Сходство было в глазах, но мальчик на холсте ещё не умел улыбаться той лёгкой улыбкой, которой Николас теперь прикрывался от всего мира.

- Вы были серьёзным ребёнком.

- Никому не рассказывайте. Репутация не переживёт.