- Когда?

По привычке Шарлотта едва не ответила: «когда позволят дела». Потом улыбнулась. - Весной.

- А мужу разрешено сопровождать вас?

- Если будет вести себя прилично.

- Тогда условия поездки становятся суровыми.

Вечером Шарлотта записала на нижнем поле списка дел: «Париж - весной». Рядом не было суммы, срока платежа или имени кредитора. Она долго смотрела на эти два слова и оставила их именно такими.

За день до свадьбы Элизабет нашла её в маленькой спальне для гостей в Бомонт-Холле среди коробок, лент и двух платьев, которые Розалинда зачем-то считала необходимыми на следующее утро. Шарлотта сидела перед зеркалом, держа в руках серебряную маску. Она привезла её с собой, хотя не могла объяснить зачем.

- Думаешь надеть? - спросила Элизабет.

- На свадьбу? Это избавило бы половину гостей от необходимости делать вид, будто они не знают историю.

Элизабет улыбнулась и села рядом. Шарлотта провела пальцем по краю маски. - Странно. Когда-то в ней я чувствовала себя свободнее, чем без неё. А теперь смотрю и не понимаю, почему мне вообще требовалось чужое имя, чтобы сделать то, чего хотелось.

- Потому что тогда ты ещё думала, что желание нужно оправдывать.

Шарлотта встретилась с ней взглядом в зеркале. - А завтра я выйду замуж за человека, которого когда-то считала худшим возможным выбором.

- Это семейная традиция. Мы с Эдвардом тоже начинали не с благоразумия.

Они рассмеялись. Потом Элизабет обняла её за плечи и ничего больше не сказала. Шарлотта была благодарна. Накануне свадьбы ей не требовались советы; достаточно было знать, что страх не означает ошибку.

Маску она убрала в коробку. Утром ей предстояло идти к Николасу с открытым лицом.

Свадьба состоялась в небольшой старой церкви возле Бомонт-Холла. Августовское утро было ясным, в открытые окна пахло травой, а плющ на каменных стенах шевелился от лёгкого ветра. Николас, всю жизнь считавший церемонии чрезмерно длинными, позднее почти ничего не смог вспомнить из слов священника. Он запомнил только Шарлотту.

Она шла к нему по проходу в платье цвета слоновой кости. Фата смягчала блеск светлых волос, но не скрывала глаз, в которых радость смешивалась с лёгким испугом. Николас видел её в серебряной маске, мокрой от дождя, сердитой, смеющейся, уставшей над счетами. Сейчас она шла к нему перед людьми, знавшими её настоящее имя, и не собиралась исчезать после поцелуя.

Он протянул руку чуть раньше, чем требовал обряд. Шарлотта заметила и вложила в неё пальцы. Николас сжал их, и это простое прикосновение успокоило обоих лучше любых торжественных слов.

Шарлотта слышала голос священника, но смысл фраз временами ускользал. Её внимание возвращалось к руке Николаса, к тёплому солнечному пятну на каменном полу, к лёгкому шороху фаты. Она думала, что должна испытывать что-то величественное, достойное момента, но вместо этого хотела улыбаться из-за того, что Николас едва заметно поглаживает большим пальцем её костяшку. Именно эта маленькая, почти неприлично будничная ласка убеждала сильнее церемонии: он тоже волнуется.

Ноябрь 1819 года

Через три месяца после свадьбы Николаса семья снова собралась за завтраком в Бомонт-Холле, и Шарлотта впервые поймала себя на том, что больше не думает о себе здесь как о гостье.

Её вещи давно смешались с вещами мужа: на письменном столе лежала отдельная стопка бумаг Фэйрчайлдов, в гардеробной горничная без спроса отвела ей половину полок, а одна шаль уже третий день оставалась на спинке кресла. Первую неделю после свадьбы Шарлотта непременно убрала бы её на место. Теперь смотрела на шаль и с некоторым удовольствием убеждалась, что дом пережил беспорядок.

Брак вообще оказался гораздо прозаичнее всех романов. Николас забывал закрывать чернильницу, Шарлотта читала письма за завтраком и пропускала половину его вопросов, а по вечерам они могли спорить, кому вставать за слугой, если погасла лампа. После масок, долгов, ревности и почти совершённого разумного брака эта обыденность нравилась ей особенно. Любовь не требовала каждый день быть событием. Ей вполне хватало места между чашкой кофе, письмом управляющему и ладонью Николаса на её пояснице, когда он проходил мимо.

Ноябрьское утро было серым и холодным. На окнах лежал туман, в камине потрескивали поленья, а возле серебряного кофейника стояла корзина тёплых булочек. Перед Розалиндой лежало письмо поверенного, которое она перечитывала уже второй раз с видом генерала, наконец получившего ключи от крепости.

- Итак, - объявила она, - сто тысяч фунтов официально мои.

Условие бабушки Августы Мэри было выполнено: трое из четырёх братьев вступили в законный брак задолго до тридцатилетия сестры.

Эдвард поднял чашку. - Вот теперь мне действительно страшно.

- А я официально освобождён от семейного шантажа, - заметил Натаниэль, не отрываясь от письма.

- Ты был свободен и раньше, - напомнил Эдвард.

- Формально. С Розалиндой формальности имеют значение.

Розалинда бросила в него салфеткой. Доминик тем временем подал Эмилии ломтик груши, явно надеясь, что никто не заметит маленькой заботы. Разумеется, заметили все, но семья великодушно промолчала целых несколько секунд.

Николас сидел рядом с Шарлоттой, положив руку на спинку её стула. Под столом их колени соприкасались. За три месяца она успела узнать, что муж касается её почти постоянно и часто сам этого не замечает: придерживает за поясницу у двери, находит её руку в экипаже, касается плеча за завтраком. Иногда Шарлотте становилось смешно при воспоминании о мужчине, который считал любовь угрозой свободе. Теперь он, кажется, считал свободой возможность знать, где она находится в комнате.

Дела Фэйрчайлдов тоже не превратились в сказку, но впервые двигались в правильную сторону. Землю продали, выплаты шли по графику, сэр Джордж продолжал ворчать на мистера Грея и называть ограничения личным оскорблением, однако за три месяца не взял ни одного нового займа. Неделю назад он написал Шарлотте, что отказался от игры в клубе и потому провёл «совершенно отвратительный вечер». Она сохранила записку. Иногда исправление жизни выглядело именно так.

По весне они с Николасом действительно собирались в Париж. Билеты, разумеется, ещё никто не покупал, но Шарлотта уже хранила в ящике маленький список мест, которые хотела увидеть. Николас однажды попытался добавить туда три ресторана и ипподром, после чего получил отдельный лист и приказ составлять собственную программу. Он подчинился с подозрительной лёгкостью и на следующий день приписал к её списку: «поцеловать жену на мосту». Шарлотта не вычеркнула.

Луиза всё чаще писала не о деньгах, а о книгах, визитах и новом сезоне. В последнем письме она сообщила, что отказала очень богатому молодому человеку, потому что тот трижды за ужином назвал Байрона утомительным. Шарлотта испытала гордость, которую не смогла бы объяснить ни одному разумному человеку.

- От кого письмо? - спросила Розалинда, заметив лист в руках Натаниэля.

Он слишком быстро сложил его пополам. - От Софии Эшкомб.

Николас поднял брови. - Софии?

Натаниэль посмотрел поверх очков. - Даже не начинай. Я вижу это выражение.

- Я ничего не сказал.

- Ты успел подумать.

Шарлотта рассмеялась. Розалинда отложила письмо поверенного и заметно оживилась. - И всё-таки четвёртый.

- Бабушкино условие выполнено. Никто больше не обязан жениться ради твоего наследства.

- При чём здесь наследство? Мне просто интересно.

Четыре брата одновременно посмотрели на неё. Николас медленно улыбнулся. - Знакомое слово. Мы тоже когда-то были уверены, что тебе просто интересно.

- София всего лишь… - начал Натаниэль.

Дверь столовой открылась, и лакей объявил: - Лорд Кристиан Вейл.

Розалинда замерла.

Шарлотта почувствовала, как Николас рядом едва заметно выпрямился, и уже знала: сейчас произойдёт нечто гораздо более занимательное, чем обсуждение Натаниэля. Кристиан Вейл, наследник герцога Рейвенхерста и давний знакомый семьи, вошёл с той уверенностью, которая появлялась у людей, давно переставших считать Бомонт-Холл чужим домом. Высокий, черноволосый, со светлыми голубыми глазами, он поклонился Эдварду, поздоровался со всеми и только потом посмотрел на Розалинду.