- Но я злился не потому, что Серебром оказались вы. Вернее, не только поэтому. Самое неприятное было в другом: вы знали меня в обоих случаях. Видели, каким я бываю, когда уверен в себе, когда ревную, когда выставляю себя глупцом, когда пытаюсь всё превратить в шутку. А я смотрел на вас и упорно видел двух разных женщин, потому что так было проще. Одна могла оставаться красивой загадкой, другая - раздражать меня при свете дня. Мне не приходилось признавать, что одна и та же женщина способна делать и то и другое.

Шарлотта подняла глаза. - Николас, если вы приехали извиниться, я уже знаю, что тот вопрос был задан в гневе. Я не собираюсь всю жизнь держать против вас одну неудачную фразу.

- А я приехал не только извиняться. Позвольте договорить, иначе Элизабет никогда не простит мне потраченного разумного совета. Доминик тоже успел высказаться, а если так пойдёт дальше, Натаниэль начнёт выдавать письменные заключения.

Слабая улыбка тронула губы Шарлотты. - А Розалинда назначит плату за вмешательство?

- Розалинда вмешивается из любви к искусству. И, боюсь, совершенно бесплатно.

Улыбка Шарлотты исчезла не сразу, и Николас понял, почему всю жизнь предпочитал флирт честности: флирт позволял вовремя отступить. Правда такой возможности не оставляла.

- Я искал Серебро сначала потому, что она ушла от меня, - продолжил он. - Это задело моё самолюбие сильнее, чем я готов был признать. Потом мне стало любопытно. Потом я начал думать о ней слишком часто. А затем появилась проблема, которую я старательно не замечал: всё это время я всё чаще думал и о вас. Я пытался решить, которую из двух женщин хочу сильнее, будто речь шла о выборе между двумя приглашениями на один вечер. Это было удобно, глупо и очень похоже на меня.

Шарлотта не перебивала. Только пальцы её сомкнулись вокруг другой руки, словно она пыталась спрятать кольцо Харкорта в ладони.

- Когда я узнал, что вы одна женщина, мне стало ещё хуже, - признался Николас. - Потому что оказалось, что загадки больше нет. Осталась вы. Та самая женщина, которая считает счета, спорит со мной, заботится о Луизе, сердится, когда за неё пытаются решить её собственную жизнь, смеётся не тогда, когда положено, а когда действительно смешно, и однажды надела серебряную маску, потому что устала быть разумной за всех. Я пытался разделить вас на удобные части, а потом понял, что не хочу ни одной части отдельно.

Он замолчал. В комнате потрескивал огонь, и следующую фразу уже нельзя было спрятать среди красивых слов.

- Я люблю вас, Шарлотта. И Серебро люблю только потому, что Серебро - это тоже вы. Если бы я понял это раньше, мы оба избежали бы нескольких очень неприятных разговоров, но, боюсь, своевременная мудрость никогда не была сильной стороной Бомонтов.

На лице Шарлотты сначала появилось такое выражение, будто она не расслышала, хотя Николас знал, что произнёс слова совершенно ясно. Потом её взгляд дрогнул, губы приоткрылись, и на один короткий миг он увидел радость - чистую, почти девичью, такую быструю, что она не успела спрятать её за привычной сдержанностью. Именно этот миг оказался опаснее любого ответа. Николасу захотелось встать, пересечь расстояние между ними и поверить, что всё уже решено.

Он остался на месте.

- Не говорите так, - попросила Шарлотта. Голос её стал тише, но не холоднее. - Не сейчас.

Лондон, начало июня 1819 года

В один из первых июньских вечеров леди Уэстбери устроила небольшой приём, и Шарлотта согласилась поехать лишь после того, как Луиза без всякого почтения к старшинству закрыла перед ней бухгалтерскую книгу и заявила, что долги семьи переживут несколько часов без её надзора. Шарлотта возразила, что кредиторы, вероятно, придерживаются иного мнения, но всё же позволила горничной достать светлое платье и к восьми часам уже сидела в экипаже, слушая рассуждения сестры о том, что разумной женщине иногда полезно совершать совершенно бесполезные поступки.

«Небольшой» вечер у леди Уэстбери означал около сорока гостей, два карточных стола, квартет в дальней гостиной и ужин, способный накормить половину Брук-стрит. После весеннего маскарада дом казался почти спокойным: лица были открыты, разговоры двигались по привычному кругу от погоды к лошадям, от лошадей к чужим помолвкам, а от них - к нарядам, которые следовало осудить с достаточной деликатностью. Шарлотта выслушала рассказ леди Мортон о племяннице, спасла Луизу от молодого человека, считавшего молчание дамы просьбой говорить ещё больше, и даже сыграла партию в карты с Харкортом. Всё получалось легко, пока она не замечала дверь.

Николаса не было.

Она поняла это почти сразу, а потом почему-то проверила ещё раз, когда в гостиную вошла пожилая чета, затем при появлении двух офицеров и снова, когда лакей объявил фамилию, на мгновение показавшуюся знакомой. Каждый раз надежда возникала раньше, чем Шарлотта успевала напомнить себе: Николас обещал не приходить, не писать и не напоминать о себе. Он всего лишь исполнял её просьбу. Оказалось, получить именно то, чего требовала, иногда невыносимо неприятно.

Харкорт оставался рядом весь вечер и, как всегда, не делал ничего, за что можно было бы на него сердиться. Он принёс ей лимонад, поговорил с Луизой о новом романе, терпеливо выслушал пожилую графиню, обеспокоенную здоровьем болонки, а когда музыканты начали вальс, протянул Шарлотте руку с той спокойной уверенностью, которая ещё недавно казалась ей обещанием безопасной жизни.

Он танцевал хорошо, не прижимал её ближе, чем позволяли приличия, и не пытался заполнить каждую паузу. Лишь после второго круга Харкорт негромко заметил: - Вы сегодня очень далеко от этой гостиной. Я надеюсь, причина хотя бы интереснее музыки леди Уэстбери.

- Простите. Я веду себя невежливо.

- Я не просил прощения, Шарлотта. Только заметил, что уже третий раз за минуту вы смотрите мне через плечо.

Она хотела ответить, но в этот момент дверь снова открылась. Шарлотта повернула голову прежде, чем успела остановить себя. Вошла незнакомая пара. Когда она вернула взгляд к Харкорт, его лицо оставалось таким же спокойным, однако рука на её талии стала чуть тяжелее.

- Полагаю, теперь вы можете не отвечать, - сказал он без упрёка.

От этой вежливой уступки стало хуже, чем от прямого вопроса. Шарлотта заставила себя дослушать музыку и говорить о вещах, которые не имели никакого отношения к Николасу. Харкорт рассказал, что в Суррее поздно зацвели яблони; она вспомнила яблоню в их маленьком саду, посаженную матерью в год рождения Луизы. Они обсудили книгу, которую Луиза навязала ему неделю назад, и даже посмеялись над одним из гостей, слишком серьёзно относившимся к собственным карточным победам. Разговор был лёгким, почти приятным. Неправильным в нём оставалось только то, что часть Шарлотты продолжала прислушиваться к каждому новому голосу в передней.

К концу вечера она устала не от общества, а от самой себя. На несколько минут ей захотелось вернуться домой и написать Николасу, что её просьба больше не действует. Потом она представила это письмо и едва не рассмеялась от нелепости: сначала потребовать, чтобы мужчина уважал её решение, а через девять дней наказать его за то, что он оказался достаточно порядочен, чтобы сделать именно это. Любовь, похоже, не только не решала практических задач, но ещё и заметно ухудшала логику.

Харкорт проводил её к Луизе, помог с накидкой и пожелал спокойной ночи. Он ничего не спросил. Но перед тем как отойти, посмотрел на Шарлотту так внимательно, что она поняла: он увидел гораздо больше, чем она сумела скрыть.

На следующий день Харкорт приехал на Брук-стрит раньше обычного. Шарлотта встретила его не в гостиной, а в саду за домом - маленьком прямоугольнике зелени между кирпичными стенами соседних особняков. Два старых тиса давали узкую полосу тени, на кусте белых роз раскрылись первые цветы, а яблоня, о которой она вспоминала накануне, уже потеряла почти все лепестки. На скамье рядом с Шарлоттой лежали бумаги мистера Грея.