Галя долго не могла прийти в себя.

Она прижимала к груди маленькую распашонку и беззвучно плакала.

Игнат сидел рядом. Не находил слов.

Только крепко держал её за руку.

Екатерина обняла невестку.

— Не вини себя, доченька… Значит, Господь забрал к себе ещё одного ангела.

Прошло время. Галя снова забеременела.

На этот раз родилась девочка.

Но и её жизнь оказалась слишком короткой.

Она прожила всего несколько недель.

Осень 1917 года принесла новую беду.

Казалось, судьба уже отняла у семьи Штыфановых всё, что только могла. Во время Первой Мировой войны они лишились сахарного завода и кондитерской фабрики.

Потеряли дело, которое создавали несколько поколений.

Но оказалось, что это было только начало.

После революции по стране прокатилась новая волна.

Теперь уже не разбирались, кто был виноват, а кто честно жил своим трудом.

Под удар попадали все, кого считали зажиточными.

По деревням создавались крестьянские комитеты.

Люди самовольно делили землю, захватывали дома, угоняли скот, растаскивали имущество.

Закон переставал существовать.

Каждый новый день приносил тревожные слухи.

В тот вечер уже совсем стемнело.

Небо низко нависло над деревней тяжёлой, беззвёздной мглой. За окнами тоскливо и протяжно выл осенний ветер, шевеля голые ветви у плетня и бросая в стекло пригоршни сухой листвы. Во дворе, привязанные у сарая, лениво переступали лошади, изредка фыркая в темноту и тревожно переговариваясь между собой. В доме было тихо: дети уже спали, и только из печи доносилось ровное, глухое потрескивание дров.

Неожиданно в дверь тихо, но настойчиво постучали.

Фома насторожился.

— Кто там?

— Свой... Откройте скорее...

На пороге стоял запыхавшийся паренёк.

Оглянувшись по сторонам, он быстро протянул сложенный вчетверо лист бумаги.

— От старосты... Велел передать только в руки...

И, не сказав больше ни слова, исчез в темноте.

Фома развернул записку. Бумага дрожала в его руках.

Почерк был хорошо знаком.

Староста писал:

«Многоуважаемый Фома Ильич.

Простите, что сообщаю такую весть ночью, но иначе не могу поступить по совести.

Завтра, с первым светом, к вашему двору придут люди из крестьянского комитета. Решение уже принято. Будут описывать и забирать всё имущество: лошадей, коров, овец, свиней, хлеб, повозки и всё хозяйство. Боюсь, что найдутся и такие, кто под видом революции станет просто грабить.

Вы и ваша семья всегда жили честным трудом, никого не обижали и многим помогали. Потому считаю своим долгом предупредить вас.

Не спрашивайте, откуда мне это известно. Берегите семью.

Да хранит вас Господь.

Староста.»

Фома молча дочитал письмо.

Потом медленно сложил его и перекрестился.На миг в избе стало совсем тихо. Даже печь, казалось, притихла, и только за стеной всё так же глухо стонал ветер. Фома стоял неподвижно, опустив голову, будто пытался удержать на плечах весь рушащийся мир.

— Началось... — только и произнёс он.

Через несколько минут в доме уже собрались все сыновья.

Иван.

Кузьма.

Игнат.

Дочь Прасковья с мужем. Сбегали за Ефремом.

Екатерина молча стояла у печи.

Она всё поняла без слов.

На её лице не было слёз — только усталость и такая глубокая тревога, будто сердце уже заранее знало, что этой ночью им придётся оставить не только дом, но и часть собственной жизни. Она медленно провела рукой по переднику, словно стараясь унять дрожь в пальцах, и посмотрела на мужа долгим, тяжёлым взглядом.

Фома спокойно сказал:

— До рассвета мы должны уйти.

— А дома? — спросила Прасковья.

Фома тяжело посмотрел на стены.

В полумраке они казались особенно родными: тёплый свет лампы скользил по потемневшим брёвнам, по иконам в красном углу, по знакомому столу, по лавкам, на которых выросли дети. Всё здесь дышало прожитыми годами, трудом, молитвами, радостями и бедами. И оттого мысль о расставании резала сердце почти физической болью.

— Дома можно построить.

А жизнь детям уже никто не вернёт.

Никто больше не спорил.

Во дворе сразу закипела работа.

Мужчины вывели лошадей.

Запрягли шесть обозов.

Женщины торопливо складывали самое необходимое.

Тёплую одежду. Постели.

Немного муки.

Семейную Библию.

Иконы.

Документы.

Сундук Екатерины с чёрной книгой её бабушки.

Детей, ещё сонных и ничего не понимающих, осторожно укладывали поверх узлов. Они жались друг к другу, кутаясь в одеяла, и время от времени кто-то из малышей тихо всхлипывал во сне, не просыпаясь до конца.

К повозкам привязали коров.

Следом — овец.

Со свиньями и курами шёл седьмой обоз.

Куры и гуси громко тревожились в плетёных корзинах.

Почти одновременно к дому подъехали на двух обозах Ефрем Сигулин со старшим сыном и его семьей.

Они уже около года жили через дом от Фомы.

Степан крепко пожал Фоме руку.

— Куда теперь?

Фома посмотрел в тёмное небо.

Над деревней висела тяжёлая, безмолвная ночь. Где-то далеко, за огородами, глухо перекликались собаки. Из трубы соседнего дома тянулся тонкий дымок, и в нём дрожал слабый запах сырого дерева и позднего хлеба. Всё вокруг было чужим и одновременно до боли родным — последняя ночь на этой земле, где они прожили столько лет.

— Не знаю...

Лишь бы подальше отсюда.

Ни в одном окне ещё не горел свет.

Только девять тяжело нагруженных обоза медленно выехали со двора.

Колёса глухо скрипели по мерзлой земле, лошади шли осторожно, будто боялись нарушить эту страшную тишину. За повозками тянулись тени людей, скотины, узлов и корзин — длинная, молчаливая процессия изгнанников, уходящих в неизвестность.

Лошади шли тихо, словно и они понимали: хозяева покидают не просто дом.

Они навсегда прощаются с ещё одной жизнью, которую уже никогда не смогут вернуть.

Перед ними снова была дорога.

Третья дорога в неизвестность.

Первый раз их род покинул родную Пруссию.

Второй — оставил Курскую губернию.

Теперь приходилось бежать и отсюда, спасая уже не богатство, а саму жизнь.

Первая зима на Алтае стала для них настоящим испытанием.

Фома потом не раз говорил:

— Если бы не пережили ту зиму, не было бы и нашего рода.

Январь выдался суровым.

Морозы стояли такие, каких многие ещё никогда не видели.

По утрам, открывая дверь, казалось, будто в лицо ударяла не просто стужа, а сама ледяная Сибирь. Дыхание мгновенно превращалось в белый пар, ресницы покрывались инеем, а бороды мужчин уже через несколько минут белели от мороза.

Но никто не позволял себе лежать на печи.

Работа начиналась ещё до рассвета.

Пока женщины разжигали печь и готовили нехитрый завтрак, мужчины шли во двор.

Сначала поили лошадей.

Потом раздавали сено коровам. Чистили сарай.

Рубили лёд у колодца.

Носили воду в больших деревянных вёдрах.

Работали молча. Каждый берег силы.

Галя тоже почти не отдыхала.

Одной рукой качала маленького Филиппа, другой месила тесто.

Андрей, которому уже исполнилось три года, не отходил от матери ни на шаг, разговаривать он начал рано.

— Мамочка, дай я дровишки принесу, — однажды серьёзно сказал он.

Галя улыбнулась. — Ты ещё маленький.

— Нет. Я уже папин помощник.

Он схватил маленькое поленце и, крепко прижав его к груди, понёс к печке.

Все рассмеялись. Даже суровый Фома.

— Растёт хозяин, — с гордостью сказал дед.

Екатерина всё чаще замечала, как внук внимательно наблюдает за взрослыми.

Если дед чинил сани — Андрей садился рядом.

Если отец плёл верёвку — он пытался повторять каждое движение.

Если бабушка доила корову — стоял рядом с кружкой и внимательно смотрел.