— Любознательный мальчишка, — говорила Екатерина. — Весь в нашего Яна…

Фома только улыбался.

Ему всегда становилось тепло, когда кто-то невольно называл его прежним именем.

Фомой он стал по необходимости.

Он в глубине души навсегда оставался Яном.

Иногда долгими зимними вечерами вся большая семья собиралась вокруг печи.

За окнами выла метель.

Ветер бросал в стены пригоршни сухого снега.

Казалось, будто сама зима пытается проникнуть в дом.

Но внутри было тепло. Трещали дрова. Тихо посапывали дети.

Женщины пряли шерсть.

Мужчины чинили сбрую, плели лапти, ремонтировали упряжь.

А Фома рассказывал внукам истории.

Не о богатстве. Не о заводах.

Не о больших домах.

Он рассказывал о честности. О труде. О семье. — Запомните, — говорил он, глядя на детей. — Человек богат не тем, сколько у него земли или денег. Всё это можно потерять за один день. Настоящее богатство — когда родные держатся друг за друга.

Он ненадолго замолчал. Огонь в печи освещал его уставшее лицо.

— Нас трижды лишали всего.

Трижды. Но каждый раз мы начинали сначала.

Почему? Потому что были вместе.

Дети слушали, затаив дыхание.

Они ещё не понимали, что слышат историю собственного рода.

Историю, которую однажды будут рассказывать уже своим детям и внукам.

Февраль подходил к концу.

Солнце стало подниматься выше.

Дни понемногу удлинялись.

По крышам впервые за долгое время зазвенела капель.

Фома вышел во двор, посмотрел на яркое голубое небо и глубоко вдохнул морозный воздух.

— Пережили… — тихо сказал он.

Екатерина подошла к нему.

— Пережили.

— Значит, и дальше жить будем.

Он посмотрел на двор.

Лошади были живы. Коровы пережили зиму.

Дети смеялись, играя в снегу.

Из трубы старого дома поднимался густой дым.

И впервые за долгие месяцы Фома почувствовал не тревогу, а осторожную надежду.

Возможно, именно здесь, среди суровых алтайских зим, Господь действительно решил подарить их роду ещё один шанс начать всё сначала.

С приходом весны жизнь в коммуне постепенно ожила.

Снег сошёл быстро.

Земля, напитавшаяся талой водой, покрылась первой зеленью. По утрам над лугами стелился густой туман, а днём воздух наполнялся запахом сырой земли, молодых берёзовых листьев и прошлогодней травы. Казалось, сама природа шептала людям: живите… начинайте сначала…

И Штыфановы начали. Как всегда.Не жалуясь.

Не оглядываясь назад.

Мужчины никогда не боялись тяжёлой работы.

Каждый взялся за то, что умел лучше всего.

Фома, за плечами которого была вся жизнь, посвящённая хозяйству и строительству, быстро стал главным советчиком. Он умел почти всё: сложить печь, поставить сруб, починить телегу, выбрать хороший лес.

Игнат устроился плотником. Его руки словно чувствовали дерево. Любое бревно под его топором становилось ровным, гладким, будто само просилось лечь в будущий дом.

Лето выдалось на редкость щедрым.

Новые дома один за другим поднимались над деревней.

Во дворах мычали коровы, ржали лошади, бегала босоногая детвора. Вечерами над Петухово пахло свежескошенным сеном, парным молоком и дымом берёзовых дров.

Казалось, после долгих лет скитаний судьба наконец-то подарила Штыфановым долгожданный покой.

Но именно тогда в семье произошло событие, которое изменило всё.

Игнат и сам сначала не понимал, что с ним происходит.

Первый осознанный случай произошёл на сенокосе.

Мужчины работали с самого рассвета.

Солнце уже поднялось высоко, стрекотали кузнечики, над цветущими травами гудели шмели.

Игнат вдруг остановился.

Коса выпала из рук.

— Что с тобой? — спросил Иван.

Игнат молча смотрел куда-то вдаль.

Туда, где среди высокой травы никого не было.

Перед глазами неожиданно возникла маленькая девочка лет пяти.

В белом платьице.

Она стояла неподвижно и смотрела прямо на него.

Потом подняла руку и показала куда-то в сторону старого оврага.

И исчезла.

Так же внезапно, как появилась.

— Игнат! — окликнул его брат. — Да что с тобой?

Игнат вздрогнул.

— Там… ребёнок…

Все переглянулись.

— Какой ребёнок?

— Девочка…

Мужчины ничего не понимали.

Но Игнат уже бежал.

Через высокую траву. Через кустарник. К старому оврагу.

Когда остальные догнали его, он стоял на коленях.

На дне оврага плакал мальчик. Совсем маленький.

Оказалось, он ушёл из деревни за бабочками, оступился и не смог выбраться.

Мать искала его с самого утра.

Когда ребёнка принесли домой, вся деревня говорила:

— Просто повезло…

Но Игнат молчал.

Он никому не рассказал о девочке.

Даже Гале.

Игнат всё чаще замечал, что дар матери незаметно касается и его.

Когда он пожимал человеку руку, то вдруг ощущал чужую боль так ясно, словно она становилась его собственной. Стоило лишь прикоснуться — и перед ним будто приоткрывалась чужая душа. Он чувствовал тревогу, отчаяние, страх, тоску, а иногда — тихую радость или надежду.

Этот необычный дар был у него с самого раннего детства.

Он настолько привык к нему, что никогда не считал себя особенным. Ему казалось, что так устроены все люди: пожимаешь руку — и понимаешь, что творится в сердце другого человека.

Лишь повзрослев, он с удивлением обнаружил, что окружающие ничего подобного не испытывают. Тогда он впервые понял: то, что для него было обычным, другим не дано.

С тех пор он старался никому не рассказывать о своей способности. Слишком странной она казалась. Да и не каждый поверил бы, что иногда достаточно одного рукопожатия, чтобы почувствовать чужую боль сильнее, чем свою собственную.

Порой ещё до прихода гостя говорил Гале:

— Сейчас кто-то придёт.

И действительно, через несколько минут во дворе раздавался стук.

Бывало, ночью ему снились люди, которых он никогда прежде не видел.

А утром именно они появлялись у ворот.

Он никому об этом не рассказывал.

Даже матери.

Но однажды Екатерина сама заговорила с ним.

Они сидели на лавочке возле дома.Солнце медленно садилось за сосновый бор, окрашивая небо в багряно-золотые цвета. Где-то вдалеке перекликались журавли, возвращаясь на ночлег, а над рекой поднимался лёгкий вечерний туман.

Екатерина долго смотрела на закат.

Потом тихо сказала:

— Ты думаешь, я не замечаю?

Игнат вопросительно посмотрел на мать.

— Что именно?

— Что ты тоже больше других видишь, чувствуешь.

Он опустил голову.

— Я не хочу .

Она грустно улыбнулась.

— И я когда-то не хотела.

— Мне страшно…

— Страшно должно быть тому, кто использует дар во зло.

А если сердце чистое, Господь никогда не оставит.

Игнат долго молчал.

Потом неожиданно спросил:

— Почему он перешёл ко мне? Ведь ты говорила, что в вашем роду он передавался только женщинам.

Екатерина задумалась.

— Не знаю…

Может быть, Господь увидел, что именно тебе хватит сил не возгордиться. А может… наступают такие времена, когда хранителей должно стать больше.

Она посмотрела на сына так внимательно, словно пыталась запомнить каждую черту его лица.

— Только обещай мне одно.

— Что?

— Никогда не позволяй людям поклоняться тебе.

Если человек начинает верить не в Бога, а в того, кто помогает, дар становится проклятием.

Игнат крепко сжал материнскую руку.

— Обещаю.

Екатерина улыбнулась.

Ей стало спокойно.

Она словно почувствовала: даже если однажды её не станет, добро, которому её когда-то научила бабушка Агнета, не исчезнет.

Оно продолжит жить. В её сыне. В её внуках. И, может быть, ещё во многих поколениях рода Штыфановых, которым предстояло пройти через такие испытания, о каких они пока даже не подозревала. Она глубоко вздохнула.