Тот самый человек, который после смерти жены один поднимал дочь с сыном. Который, как умел, заменил им мать.

Который вместе со Штыфановыми прошёл долгую дорогу на Алтай.

Похороны были тихими. Без громких слов. Без пышности.

Его похоронили на сельском кладбище рядом с маленькими внуками, которых он так и не успел узнать.

Когда все разошлись, Галя ещё долго стояла у свежей могилы.

Потом тихо опустилась на колени.

— Спасибо тебе, папа… За всё…

Ветер мягко шелестел в кронах берёз.

Где-то высоко, в прозрачном осеннем небе, медленно тянулись на юг журавли.

А жизнь, как и прежде, продолжала идти вперёд, унося одних и даря надежду другим.

Жизнь продолжалась.

Как бы тяжело ни складывалась судьба, каждое новое утро приносило свои заботы, а вместе с ними — и силы жить дальше.

Штыфановы по-прежнему считались одной из самых трудолюбивых семей в коммуне.

Ещё до рассвета Фома с сыновьями уходили на работу.

Зимой ремонтировали сани, телеги, сбрую, точили пилы и топоры, чинили печи односельчанам. Весной пахали землю, летом заготавливали сено, осенью убирали урожай. Если в деревне начиналось строительство нового дома, люди знали: без Штыфановых дело не обойдётся.

— Позовите Игната, — говорили соседи. — Он любую работу с умом сделает.

— А Фома глазом посмотрит — и сразу скажет, где бревно поведёт, а где печь лучше поставить.

Так и жили.

Работали не покладая рук.

По вечерам в доме снова становилось шумно.

Андрей уже помогал взрослым.

Он носил воду, колол лучину, пас телят, учился управляться с лошадьми.

Филипп был совсем другим.

Шустрый, непоседливый, любознательный.

Он всё время что-нибудь мастерил: то вырежет из дерева свистульку, то соорудит для Шуры кукольную колыбель, то починит соседскому мальчишке сломанную игрушку.

Иван рос тихим и задумчивым.

Любил подолгу сидеть на берегу речки, наблюдая за водой.

А маленькая Шура стала настоящей радостью для всей семьи.

Стоило ей рассмеяться, как даже суровый Фома улыбался.

— Вот ведь, — говорил он, сажая внучку на колени. — Одной девчушке под силу разогнать все наши печали.

Зимой, когда вечера становились длинными, вся семья собиралась в большой комнате.

Женщины пряли шерсть, вязали носки и варежки.

К концу двадцатых годов стало ясно: жизнь в коммуне оказалась гораздо сложнее, чем представлялось её создателям.

Общий быт утомил людей.

Тяжело было жить, когда рядом постоянно десятки семей, когда каждый день проходит на глазах у других, когда даже самые простые домашние заботы перестают быть только семейными.

Люди соскучились по своему дому. Это По своей кухне.

По своему столу, за которым вечером собираются только самые близкие.

Постепенно коммуну начали преобразовывать в колхоз.

Семьям снова разрешили вести небольшое личное хозяйство.

Каждый двор мог оставить одну-две коровы, телёнка, несколько овец, свиней и домашнюю птицу.

Остальной скот переходил в колхоз.

Для Штыфановых это стало хоть небольшой, но радостью.

Галя впервые за много лет снова затопила печь и сварила ужин только для своей семьи.

На столе снова стоял большой чугунный чугунок с ароматными щами, рядом лежал ещё тёплый, только что вынутый из печи ржаной хлеб. Галя поставила на стол крынку молока, деревянную миску с отварным картофелем и солёные огурцы.

Впервые за долгие годы за столом сидели только свои.

Без соседей. Без постоянного шума.

Без бесконечной суеты общей кухни.

Только семья. Фома . Игнат и Галя. Дети.

В доме было тихо и удивительно спокойно.

Даже огонь в печи потрескивал как-то по-домашнему.

Андрей оглядел всех и вдруг счастливо улыбнулся.

— Папа… А теперь мы опять будем ужинать дома?

Игнат посмотрел на сына.

На его лице появилась та самая добрая улыбка, которая в последние годы стала такой редкой.

— Будем, сынок.

Он медленно обвёл взглядом родных.

— Теперь будем.

Филипп радостно захлопал в ладоши.

— И никто не будет занимать наше место?

Все невольно рассмеялись.

— Нет, — ответила Галя, гладя сына по голове. — Теперь у каждого снова будет свой стол.

Шура забралась деду Фоме на колени.

— А мама опять будет печь свои пироги?

Галя слабо улыбнулась.

— Если Господь даст сил — обязательно испеку.

Фома осторожно накрыл её руку своей.

— Испечёшь… И пироги, и хлеб. Главное, чтобы мы вот так собирались вместе.

Он посмотрел на детей и внуков.

Потом негромко произнёс:

— Знаете… Дом — это не стены и не крыша. Дом начинается тогда, когда вечером семья садится за один стол.

Все притихли.

Последние лучи солнца золотили верхушки берёз, а затем неспешно растворялись за тёмной полосой соснового бора. Над деревней поднимался лёгкий сизый дым — хозяйки затапливали печи, готовя ужин. Где-то вдали протяжно замычали коровы, возвращаясь со стада, им вторили овцы, а над крышами домов неторопливо кружили, устраиваясь на ночлег, ласточки.

Из открытой форточки тянуло прохладой и свежестью влажной земли. Пахло сеном, дымом берёзовых дров и только что испечённым хлебом.

В печи уютно потрескивали поленья, бросая на стены мягкие отблески огня.

В углу мерно тикали старые часы — единственная вещь, которую Фома сумел сохранить ещё с тех времён, когда у них был большой дом, фруктовый сад и сахарный завод. Они пережили долгие дороги, войны, бегство, потерю имущества и смену имён, но всё так же исправно отсчитывали минуты, словно напоминая, что время идёт вперёд, а жизнь продолжается, несмотря ни на что.

В такие вечера особенно остро чувствовалось простое человеческое счастье.

Когда вся семья была дома.

Когда дети смеялись.

Когда на столе дымился горячий ужин.

И когда никто не торопился уходить, потому что самое дорогое было рядом.

А в доме снова поселилось то давно забытое чувство, которого всем так не хватало.

Ощущение, что они наконец-то вернулись домой.

Пусть не в тот большой дом, который когда-то остался в далёкой Курской губернии.

Пусть не в усадьбу с яблоневым садом и прудом.

Но в свой дом.

Туда, где рядом были самые дорогие люди.

Через несколько дней в сельсовет пришла срочная депеша из района.

В ней сообщалось, что в соответствии с новой государственной политикой необходимо приступить к организации колхозов. Каждому селу предписывалось избрать председателя — человека грамотного, честного, умеющего вести хозяйство и пользующегося уважением односельчан.

Новость быстро облетела всю округу. В назначенный день сельсовет был полон. Пришли почти все жители села.

Мужчины, сняв шапки, стояли вдоль стен, негромко переговариваясь между собой. Женщины разместились на длинных деревянных лавках, прижимая к себе малышей. Старики сидели ближе к печке, внимательно прислушиваясь к каждому слову. Во главе длинного стола расположились председатель сельсовета, секретарь и уполномоченный из района — молодой человек в кожаной тужурке с потёртым портфелем. Когда все собрались, председатель поднялся.

В избе сразу стало тихо.

Он развернул сложенный вчетверо лист бумаги с печатью и громко прочитал:

— «Во исполнение решений партии и правительства о дальнейшем развитии коллективного сельского хозяйства предписывается организовать на территории села сельскохозяйственную артель (колхоз). Для руководства колхозом избрать председателя из числа грамотных, добросовестных и пользующихся доверием трудящихся товарищей…»

Закончив читать, он аккуратно сложил бумагу.

— Товарищи, дело это новое и непростое. Нам нужен человек, который знает крестьянский труд не по рассказам, а своими руками. Такой, за кем люди пойдут не из страха, а по совести.

В избе воцарилась тишина.

Каждый понимал: выбирают не просто председателя.