В одном из последних боёв Игнат проявил исключительное мужество. Несмотря на сильный артиллерийский и миномётный обстрел, он лично устранил до десяти порывов телефонной линии, ни на минуту не допустив прекращения связи. Благодаря его самоотверженности командование продолжало руководить боем, а подразделения своевременно получали необходимые приказы.
Глава двадцать вторая
Старший из братьев — Андрей, 1914 года рождения.
Он только что окончил Высшее военное училище, перед самой войной прошёл ускоренные курсы переподготовки и получил звание Гвардии старшего лейтенанта. Командир роты.
Молодой, красивый, с большими амбициями и планами на будущее — перед ним открывалась жизнь, служба, дорога офицера. Он верил в своё предназначение, в долг, в честь, в жизнь полную надежд.
Но война распорядилась иначе. Вместо мирной службы — передовая. Вместо будущего — бессмертная память
Сначала была передовая.
Это происходило под деревней Лука — сильно укреплённым пунктом противника, на Северо-Западном направлении, в районе нынешней Новгородской области.
Земля была изрыта окопами, проволокой, дзотами. Каждый метр давался ценой крови.
Зима ещё держала землю в ледяных оковах, но в воздухе уже чувствовалась весна. Днём снег оседал, становился тяжёлым, серым, по окопам текли холодные ручьи талой воды. Ночи были морозными, а рассветы — прозрачными, с тонкой голубизной над лесом.
Рота Гвардии старшего лейтенанта Андрея Штыфанова держала позицию. Немецкие укрепления были прочными, огонь — плотным. Пулемётные очереди рвали тишину, мины ложились тяжёлыми ударами, земля вздрагивала под ногами.Солдаты воевали устало, но упрямо. За их спинами был Ленинград — город, который стоял в блокаде. Каждый понимал: отступать нельзя. Андрей шёл впереди своих бойцов, поднимая их личным примером. Командир роты — не за спинами, а рядом, в самом огне.И всё же весна пробивалась даже сквозь войну. На проталинах темнела живая земля, где-то в редком лесу слышался первый осторожный птичий крик. Казалось, сама природа напоминала: жизнь продолжается.
По приказу командования батальона его рота первой вступила в бой.
Под шквальным пулемётным и миномётным огнём бойцы шли вперёд. Снег, грязь, разрывы, крики.
Рота первой достигла огневых точек врага и уничтожила три дзота. Казалось, ещё немного — и рубеж будет взят.
Но один дзот оказался особенно укреплённым.
Оттуда ураганным огнём сдерживал противник, прижимая бойцов к земле.
И тогда Андрей принимает решение сам.
Он берёт противотанковые гранаты и под сильным огнём ползёт к вражескому дзоту. Каждое движение — под прицелом, земля вокруг взрывается, пули свистят над головой.
Он доползает и точным броском уничтожает укреплённую огневую точку.
Рота получает возможность двигаться дальше.
Противник предпринимает контратаку. Бой становится рукопашным.
Дзот горел. Чёрный дым стелился по снегу, пахло гарью и железом.
Бойцы подняли головы — впервые за долгие минуты можно было вздохнуть.
— Прошли!.. Прошли, братцы! — хрипло крикнул кто-то.
Андрей поднялся с колена, вытер ладонью закопчённое лицо. В глазах — усталость и свет. Тот самый свет, который всегда видели в нём дома.
— Вперёд, ребята, — тихо сказал он. — Пока они не очнулись.
Но враг очнулся.
Из-за перелеска хлынула контратака. Крики, автоматные очереди, снег взлетает фонтанами. Всё смешалось — земля, дым, кровь.
— Товарищ гвардии старший лейтенант! Их много! — прокричал связной, почти мальчишка.
Андрей посмотрел на него — так же, как когда-то смотрел на младших братьев.
— А нас больше, — ответил он спокойно. — Потому что за нами дом.
Он обернулся к роте. Лица — серые от усталости, в глазах — страх, но и ожидание.
— Слышите меня? — голос его перекрыл гул боя. — Ни шагу назад!
— Ни шагу назад! — эхом ответили несколько голосов.
— За мной!
Он поднялся первым. В полный рост.
Не потому что не боялся. А потому что знал: если сейчас дрогнет он — дрогнут все.
Пуля ударила резко. Как удар кулаком в грудь.
Он пошатнулся.
— Товарищ командир!.. — кто-то подхватил его.
Андрей осел на снег. Белый снег стремительно темнел под ним.
— Держите… рубеж… — губы двигались трудно. — Не отдавайте…
— Не отдадим! Слышите? Не отдадим!
Он попытался улыбнуться. И вдруг — совсем тихо:
— Мама…
И словно не поле перед глазами, а родная деревня. Солнечный день. Окно. Голос Анны Ефремовны:
— Андрюша, ты опять без шапки?
И он смеётся.
Дыхание оборвалось. Но рота не отошла.
Бойцы, стиснув зубы, дрались за каждый метр. За командира. За его последнее слово.
К вечеру рубеж был удержан.
Молодой связной, весь в саже и крови, шептал, глядя на снег:
— Мы выстояли, товарищ старший лейтенант… Вы слышите? Мы выстояли…
А далеко, в доме, где мать по ночам прислушивалась к ветру, будто к шагам, вдруг защемило сердце.
Она ещё не знала.
Но материнское сердце уже поняло.
Дверь открыла женщина в тёмном платке. Лицо — усталое, будто годы легли за одну зиму.
— Вам кого, сынок?
Он снял шапку. Руки дрожали так же, как тогда, под обстрелом.
— Вы… Анна Ефремовна?
Она побледнела.
— Да… А что?
— Я… из роты вашего Андрея.
Глава двадцать третья
Филипп ушёл на фронт совсем молодым. Ещё вчера — курсант, а сегодня — командир взвода. Молодой, серьёзный, с новенькими погонами и огромной ответственностью за чужие жизни.
Это было время битвы за Москву — одно из самых тяжёлых и решающих сражений Великой Отечественной войны. Осенью 1941 года началась операция «Тайфун». Немецкие войска стремительно рвались к столице. Горели деревни, дороги были забиты техникой и беженцами, шли непрерывные бои.
Подступы к Москве превращались в сплошную линию обороны. Солдаты рыли окопы в промёрзшей земле. Осенняя распутица сменилась ранними морозами: грязь доходила до колен, потом всё сковало льдом. Люди спали по несколько часов, часто прямо в шинелях, в снегу. Питание было скудным, боеприпасы приходилось беречь.
Младший лейтенант Филипп Игнатьевич Штыфанов — командир взвода 843-го стрелкового полка 238-й стрелковой дивизии — сидел в окопе, в сырой глине. Впереди — Алексинское направление, позади — Родина.
Ночь была короткой и тревожной. Мороз подкрадывался незаметно: шинель отсырела, сапоги промокли, пальцы не слушались. Холод пробирал до костей. Дыхание превращалось в пар. Земля стыла, а вместе с ней — усталость, ставшая привычной. Но уходить было некуда.
На рассвете началось.
Сначала — гул, тяжёлый, нарастающий, словно сама земля начала стонать. Потом — разрывы. Немецкая артиллерия била методично, пристрелянно. Земля взлетала фонтанами, комья глины осыпались в окоп. Сверху заходили самолёты — чёрные силуэты на сером небе. Они шли низко, сбрасывая бомбы, и воздух рвался, как ткань.
А потом пошла пехота.
Из тумана, сквозь дым и гарь, цепи противника двигались вперёд. Филипп поднялся в полный рост, несмотря на свист пуль.
— Не отступать! — крикнул он, перекрывая грохот. — Стоим до конца!
И они стояли.
Стреляли, меняли магазины, снова стреляли. Кто-то перевязывал раненых прямо в окопе. Кто-то молча, стиснув зубы, продолжал держать сектор. Атака шла и по земле, и с воздуха. Казалось, сама осень стала врагом: холод, сырость, грязь, дым, грохот — всё смешалось в один бесконечный бой.
Младший лейтенант Филипп стоял со своими бойцами в окопе. Лицо осунулось от бессонных ночей, шинель отсырела, руки закоченели. Но взгляд оставался твёрдым. Он понимал: отступать нельзя.
Сначала били пушки, потом миномёты. Земля взлетала вверх, осыпалась тяжёлой глиной. Свист пуль, крики, команды. А потом — снова пехота противника, под прикрытием огня. И над всем этим — рёв моторов в небе.
