Нужно успокоиться. Это не правда, это не может быть правдой.

У моих родителей всегда были прекрасные отношения. Ну, почти всегда… После того, как я уехала учиться в город и дома появлялась ближе к ночи, я стала уделять больше внимания собственной жизни, но мне казалось, мои родители любят друг друга, я верила, что у них все замечательно. А попеременно вспыхивающие ссоры… они ведь случаются в любой семье, им всегда найдется объяснение. Это не страшно. И те таблетки, которые мама принимала в последнее время, чудесным образом делающие ее слишком тихой, даже апатичной… я понятия не имела, от чего они, меня полностью удовлетворили ее объяснения, что это всего лишь безобидные витамины для поддержания иммунитета.

Ее переменчивые настроения на грани депрессии… Что, если она знала?..

Я не слышу, как открывается дверь в мою комнату, просто чувствую, что он рядом, даже не поворачиваясь, чтобы в этом убедиться. На каком-то интуитивном уровне улавливаю его присутствие и немедленно вскакиваю на ноги с намерением оттолкнуть его, закричать, чтобы он убирался прочь и вообще не смел ко мне подходить, но Марк вновь хватает меня в свои объятия, как там, внизу, сжимает крепко и держит до тех пор, пока я не теряю свой прежний запал, и только после этого осторожно выпускает.

— Не хочешь объяснить, что это сейчас было? — хмуро бросает он мне, на что я немедленно ощериваюсь и указываю ему на дверь:

— Уб-бирайся…

— Нель, — он внимательно смотрит в мои глаза, берет обе мои ладони в свои руки, но я вырываю их:

— Убирайся отсюда, я сказала!

— Я ни х…а не понял.

— Что ты не понял⁈ Да хватит! — бью его по руке, когда он снова пытается сграбастать мою ладонь. — Хватит меня трогать!

— Поздно спохватилась, — теперь уже он шипит, силой удерживая меня на одном месте, потому что я вновь принимаюсь вырываться.

— Я вас ненавижу… Твою мамашу… И тебя, Марк, как же я тебя ненавижу…

У меня вновь начинается истерика, которую он прекращает очень просто и до безобразия действенно — прижимает меня к себе и затыкает мне рот поцелуем, грубым и напористым. Таким же необратимым, как все, что он вообще делает. Я не поддаюсь, уворачиваюсь, сжимаю челюсти, но избежать его все равно не получается, Марк хватает меня за подбородок двумя пальцами, раскрывает губы, насильно втягивая в поцелуй. И тогда я кусаю его за нижнюю губу. Выругавшись, братец машинально выпускает меня, но всего на пару мгновений, которых мне не хватает даже чтобы отскочить от него.

— Черт, да что же такое… Малыш, ты реально спятила. Какого хрена это было, а?

— Отстань! Оставь меня в покое. Зачем ты вообще ко мне притащился?

— Что у тебя произошло с моей матерью?

Я громко смеюсь:

— Поверь, ты не захочешь это услышать.

— Я не просто так спрашиваю.

— А я посылаю тебя ко всем чертям! Уже не в первый раз, придурок! Убирайся! Уби…

— Давай, рассказывай, что это было. Она тебя ударила. Я хочу знать, за что.

— Спрашивай у своей матери! — непроизвольно касаюсь щеки, чувствуя, как гнев вновь пробуждается во мне с новой силой.

— Я спрашиваю у тебя.

— А что так? Она не расскажет, да?

Подозрительно терпеливый Марк садится на мою постель, маетно подпирает рукой подбородок, смотрит на меня изможденным взглядом, нетипичным, так не подходящим к его лицу, и говорит слишком спокойным тоном:

— Слушай, это ни хрена не смешно. Отпахиваю целый день, возвращаюсь домой и вижу, как ты с воплями набрасываешься на мою мать. Что это вообще за х…я? Что она тебе сделала?

— Может, это я ей что-то сделала?

— Может, — не спорит Марк. — Что ты ей сделала?

— Сказала правду, — вскидываюсь на него, не понимая, почему братец так странно себя ведет, вместо того чтобы проехаться по мне словесным катком, как он это умеет. — Полную правду. Все, что о ней думаю. Давай, отомсти мне еще и за это…

— Гребаная пафосная стерва… — хмыкает он, раздраженно качая головой.

— Это все, что ты мне сейчас скажешь?

— А чего ты ждешь, принцесса? — последнее слово в его исполнении звучит ядовито. — Я уже говорил тебе придержать свой язык относительно моей матери. Знал, что тебе будет плевать на это, и твой паскудный характер рано или поздно возьмет верх, но все равно… — он разводит ладони, я машинально опускаю на них взгляд и вдруг застываю в недоумении. Что-то неявное прорезается не просто в его словах — в интонации, в позе, том, как он сидит, смотрит в мои глаза. Что-то, заставляющее меня почувствовать свою вину, которой не должно быть, не сейчас, не в этой ситуации, когда я всесторонне права, а мамаша с сыночком делают все, чтобы меня выбесить! — Надеялся, в тебе есть еще что-то нормальное. Но ошибся, — он усмехается, поднимаясь с моей постели. — Для тебя эта женщина может быть кем угодно, но для меня она — мать. Я всегда буду на ее стороне.

— Кто бы сомневался! — бросаю ему в спину, когда он уже кладет пальцы на дверную ручку. Помедлив, Марк оборачивается. — На моем месте ты сделал бы то же самое, и даже больше. Если бы ты только услышал то же, что и я… Если бы… — не выдерживаю, осекаюсь с коротким всхлипом и быстро отворачиваюсь от него к окну. Черт, ну черт, черт!

Слышу щелчок — не вижу, но понимаю, что он закрывает дверь в мою комнату и зачем-то возвращается обратно. Его шаги скрадывает пушистый ковер, но он здесь, со мной, никуда не ушел. Вздрагиваю, когда его ладони опускаются на мои плечи, он мягко, но в то же время настойчиво притягивает меня к себе, и это оказывается последней каплей. Я реву, как самая ненормальная истеричка, разворачиваюсь и жмусь к его груди, забыв о том, что он мне враг, самый неподходящий человек из всех возможных для того, чтобы искать у него поддержки, но я почему-то ищу… у него.

Слова сами собой срываются с губ, необратимо проваливаясь в горькие всхлипы.

Марк что-то говорит, хватая меня за плечи. Я что-то говорю…

О маме и желании Татьяны занять ее место, об изматывающих нервы ночных звонках. О фотографиях, которых может быть намного больше, чем тот паскудный снимок из моего почтового ящика. О шантажисте, еще не определившемся с тем, что ему от меня нужно, кроме волнений и грядущего нервного срыва.

Я что-то говорю, говорю, говорю…

— Твою мать! Почему ты мне ничего не рассказывала?

Я не вижу выражения его лица, потому что сижу боком, обессиленная после сбивчивого длинного монолога, привалившись плечом к его спине, но без всякого труда могу представить, как он сейчас выглядит, и это странно. Почему я так хорошо его знаю, когда не знаю о нем практически ничего? Что дает мне эту непонятную уверенность в собственной правоте, если мы абсолютно чужие друг другу люди?

— Поначалу я думала, что это все твои фокусы, — признаюсь, глядя на свои ладони.

— Ты совсем дура? — резко спрашивает он, даже не пытаясь скрыть злость. — Какого хрена я стал бы развлекаться подобным образом?

— Это я дура? — уточняю недоверчиво, бросая на него взгляд через плечо. — Ты с самого первого дня дал понять, что считаешь меня никчемной тупорылой куклой, а теперь удивляешься, что я тебе не поверила?

— Да какая разница, поверила или нет? Ты должна была сразу рассказать мне об этом типе!

— Вот я и говорю. Сейчас, — подавляю тяжелый вздох, теперь уже сама не понимая, почему решилась заговорить с ним на эту тему так поздно. — С твоим появлением моя жизнь превратилась в какой-то непрерывный кошмар.

Он чертыхается сквозь зубы, но все же пытается раскрутить тему:

— Есть какие-нибудь мысли относительно того, кто это может быть?

— Никаких. На той проклятой вечеринке было слишком много народу. Кто угодно мог зайти в дом и увидеть нас — та же Ритка, Феликс… Да любой из приглашенных! Это было просто какое-то помешательство, а мы слишком много выпили… Я все еще не могу поверить, что нам так повезло, и Фил ничего не заметил.

Марк заметно напрягается.