— В общем, я знала твою маму, — подытоживает Татьяна, явно желая закрыть тему.

— Она никогда мне о тебе не рассказывала.

— Ничего удивительного — девочки выросли, у каждой из них началась своя жизнь. После окончания школы мы с твоей мамой практически перестали общаться.

— Но все же ты обратилась к ней.

— Да. Я оказалась в… сложном положении, мне не к кому было обратиться. А у твоей мамы была возможность мне помочь, я знала, поэтому отважилась поискать ее номер. Мой бывший муж… как я уже сказала, был плохим человеком. Мне хотелось получить защиту от него, но своими силами сделать это было невозможно. И тогда я позвонила Ксении.

— Она приехала к тебе с отцом.

— Да.

— Это было давно?

— Да… — Татьяна не хотела развивать тему, но под моими непрерывными вопросами ей приходилось говорить правду. — Марк учился в школе, в шестом… или седьмом классе, уже не вспомню точно. Еще совсем ребенок. Я так боялась, что неадекватный отец из-за желания отомстить мне сможет причинить ему вред.

— Ты дружила с мамой, — медленно произношу я, пытаясь все разложить по полочкам. — Обратилась к ней за помощью, она тебе помогла… А потом ты вышла замуж за моего папу. За мужа своей… подруги, — чем дальше, тем больше я чувствовала, как у меня неуклонно срывает тормоза. — Я не понимаю.

— Неля, твоя мать, она…

— Умерла, — подсказываю, сглатывая твердый ком, подступивший к самому горлу. — Когда ее не стало, ты не растерялась и захотела прибрать себе ее мужа…

— Нелечка, послушай…

Но я не хочу ее слушать:

— Если вы с мамой и правда дружили, как ты могла так поступить?

— Перестань, ты ничего не понимаешь!

— А что я могу тут не понимать? Что тут такого сложного, по-твоему? И не надо говорить мне о том, что нельзя предать мертвого. Но даже если допустить, что… — осекаюсь, не находя правильных слов, чтобы выразить ей свои ощущения. — Ты ведь совсем ему не подходишь! Ты другая, Таня! Подумай сама! Ты хотя бы помнишь, как выглядела моя мама? Не хочешь сравнить с тем, как выглядишь ты? Это просто безумие… у меня не укладывается в голове.

— Неля… — предупреждающе шипит мачеха, ее щеки заметно раскраснелись, а пальцы сжались. — Остановись. Не нужно мне грубить, Неля!

Я вскакиваю с места:

— Да пошла ты! Я тебе еще не грубила, я только собираюсь! Не знаю, зачем я вообще пыталась смириться с твоим появлением в этом доме… Это же так тупо, нелепо… Раньше я думала, что тебе просто невероятно, фантастически повезло обратить на себя внимание моего отца, но теперь… — поджимаю губы, наблюдая за тем, как быстро меняется выражение ее лица. — Теперь я думаю, что везение тут совсем ни при чем. У тебя был план. Ты положила глаз на мужа своей подруги и решила, что сумеешь занять ее место. Не знаю, как тебе это удалось, но поверь, Таня, если б она только была жива… — чувствую, как в уголках глаз начинает пощипывать от сдерживаемых слез, но это меня не останавливает, только подстегивает продолжать, — ты бы и рядом с ней не стояла. И никогда бы ее не задвинула. Моя мама была такая красивая…

— Да, — внезапно соглашается Татьяна, мрачная, со стиснутыми ладонями и взглядом, которого я никогда еще у нее не видела. — Красивая, но бездушная. Такая же надменная стерва, как и ее дочь.

— Ты… — начинаю в возмущении, таращась на нее и не веря, что она вообще сказала такое. Может, у меня слуховые галлюцинации?

— Ты истинная дочь своей матери, — скудные остатки былой доброжелательности тают на глазах, беззастенчиво обнажая ту гниль, которую Татьяна всегда от меня прятала за своими дебильными улыбками и наигранным оптимизмом.

— Именно так. И я всегда буду этим гордиться, — парирую, высоко вскидывая подбородок и глядя на нее с вызовом.

— Значит, в конце концов ты закончишь так же, как и Ксения, — внезапно ухмыляется мачеха, без единого движения посылая в меня новый, достаточно неожиданный и очень сильный удар. — Человек, которого ты полюбишь всем сердцем, предпочтет тебе ту, что намного проще, но человечнее. И твоя красота уже не сыграет особой роли.

— Что ты хочешь этим сказать… — внезапная догадка пронзает насквозь, пробивает навылет, почти парализует кошмарной вероятностью того, что… Слышу собственный голос, искаженный, будто пропущенный через программу вроде той, которой пользуется проклятый аноним. — Он изменял ей? С… тобой?

— Представь себе, — ядовито смеется Татьяна. — Изменял такой умнице и красавице, как твоя мать. Со мной.

— Ты лжешь, — мотаю головой, безуспешно пытаясь избавиться от ее яда, но он просачивается в меня с каждым произнесенным ею словом.

— А ты? Зачем ты спрашиваешь, если в это не веришь?

— Я тебе не верю, — подтверждаю, и комната перед глазами вдруг начинает расплываться во все стороны, как и ненавистное лицо смеющейся мачехи. — Не знаю, чего ты добиваешься, но я скажу тебе правду. Я дочь своей матери, а ты дешевая потасканная подстилка, которая и в подметки ей не го…

Не успеваю договорить до конца, Татьяна резко прекращает улыбаться, подается вперед и хлестко, со всего размаху бьет меня по щеке, да так, что я отшатываюсь в неожиданности, хватаюсь за край стола, задеваю ногой стул, едва не перевернув его. Даже боль не помогает мне оценить то, что сейчас произошло. Эта сука меня ударила… Левая сторона лица охвачена огнем, я ощущаю тошноту и головокружение, но ненависть, пробудившаяся к этой лживой дряни, посмевшей сказать мне такое, еще и отвесить пощечину, перекрывает все прочие чувства. Мне плевать, что я для нее слабый соперник, я готова наброситься на нее в ответ и выдрать ей волосы, я даже делаю попытку вцепиться в ее лицо, но…

— Что здесь происходит⁈

Марк.

Еще не сориентировавшись в ситуации, он врывается в помещение, хватает мою руку и отводит ее в сторону прежде, чем я успеваю броситься на Татьяну. Ловко вклинивается между мной и своей матерью несокрушимым препятствием, я в ярости пинаю его и пытаюсь вырваться, чтобы дотянуться до этой змеи и разорвать ее в клочья, но Марк меня сдерживает, я сама не понимаю, как оказываюсь прижатой к его груди. Слишком тесно, не двинуться. Марк крепко, до боли стискивает меня в кольце своих рук, не позволяя выбраться, но я все равно в исступлении бью его ногой, изворачиваюсь всем телом, не сводя с Татьяны пылающего взгляда, только ее чертов сынок сильнее, мне не удается с ним совладать и сбросить с себя его руки. На лице его мамаши появляется уже хорошо мне знакомое озабоченное выражение придурковатой деревенской курицы:

— Боже, Марик, как хорошо, что ты вернулся. Я так испугалась… не знаю, что с ней происходит. Девочка словно сошла с ума, — для большего эффекта прикладывает ладони к груди. — Я ничего не понимаю…

— Сука! — кричу я, стремительно теряя силы в одностороннем противостоянии с Марком. Вне себя от злости делаю еще усилие, бью его ниже колена и, почувствовав, как хватка его ладоней стала немного слабее, резко вырываюсь и отпрыгиваю в сторону. Поочередно смеряю их полным ненависти взглядом. — Уроды… Как вы вообще сюда пробрались? Как у вас получается так ловко все обстряпывать?

— Да какого черта здесь происходит⁈ — в бешенстве орет Марк, все еще морщась от боли, но снова вырастая препятствием на моем пути к Татьяне.

— Сынок, ты же видишь, она спятила…

— Мам, подожди, — он смотрит на меня, не поворачиваясь к ней.

— Как же я вас ненавижу, — шиплю, размазывая выступившие слезы вместе с косметикой, дорогущей дрянью, которая должна бы выдержать несколько истерик подряд, но потекла по щекам с первой же влагой. Марк делает шаг, зачем-то тянет ко мне руку, но я бью по ней, отшатываюсь и, развернувшись, бегу прочь из комнаты, вверх по лестнице, к себе, где хлопаю дверью и без сил падаю на постель, уже не сдерживаясь, заливаясь слезами. Кажется, у меня форменная истерика. В мыслях все еще звучит голос мачехи, я просто разбита, разрушена, дезориентирована этим неожиданным разговором с Татьяной и ее откровениями, в которые невозможно поверить. За всем этим кошмаром как-то меркнут ночные звонки и неопределенные угрозы неизвестного шантажиста, сейчас мои мысли полностью поглощены мамой и тем, что успела поведать мачеха.