— Не говори мне про него.
— А в чем дело?
— Ты реально такая дура, Нель?
Снова одно и то же, он совсем меня достал.
— Да почему я дура?
Марк зло хмыкает:
— Я с тебя х***ю просто. Ну давай, расскажи еще что-то о том, как сильно ты любишь своего мажора.
— Феликса? — глупо спрашиваю я, не догоняя, что он имеет в виду, и это еще больше его злит:
— У тебя их что, несколько? Валяй, рассказывай обо всех, я ничему уже не удивлюсь.
— Да как ты смеешь… — возмущенно начинаю я, но он перебивает с ехидцей в голосе:
— Малыш, если ты забыла, у меня есть все основания для таких слов.
— Нет у тебя никаких оснований!
— Тогда почему ты ему изменила?
Между нами повисает долгая тишина. Марк застает меня врасплох, я совсем не готова к такому вопросу, мне попросту нечего ему сказать. Качаю головой, отстраняясь от него, но Марк удерживает меня за руку:
— Нет уж, прежде ответь на мой вопрос.
— Отстань от меня, Марк.
— Я хочу знать, почему ты ему изменила?
— Потому что конченая дура! Да! Я дура! Это ты так хочешь от меня услышать?
— Я хочу, чтобы ты перестала лгать. Хотя бы самой себе. Но ты не можешь не лгать, у тебя это в крови, ложь — часть твоей гребаной сущности. И да… — он делает паузу, глядя в мои глаза. — Тем вечером я не был пьян.
Черт, ну зачем постоянно мне об этом напоминать…
— Ты втянул меня в такие проблемы, Марк, — шепчу с сожалением, отворачиваясь от него, не понимая, почему он продолжает напирать на меня, словно это я одна во всем виновата. — Из-за тебя в моей жизни все пошло наперекосяк. Ты хочешь знать, почему я изменила своему парню? Но я не могу тебе ответить, понимаешь? Я сама не знаю…
— Ладно, забей, — внезапно говорит он, будто передумав дожимать меня своей неуемной жаждой запоздалой правды, которая все равно ничего не изменит. — С этим типом, что звонит тебе по ночам, нужно что-то решать. Ты сегодня возвращаешься в город?
— Еще бы, — невесело усмехаюсь я. — Скорее всего, этот урод опять будет звонить, и если я не возьму трубку, то… — замедляюсь, во всех красках представляя себе возможные последствия.
— Поедем вместе, — говорит Марк.
— Что? В каком смысле — вместе?
— Ты перестала понимать слова? Вместе — это вместе. Ты и я.
— Постой, но зачем тебе… — осекаюсь. Нет, это уже лишнее. Я не хочу, чтобы Марк слышал мой разговор с ночным анонимом и всю ту гнусную чушь, которую тот щедро вываливает на меня каждую ночь. Я просто не выдержу, если Марк будет рядом немым свидетелем этого кошмара.
— Нель, нам надо побыстрее узнать, кто он.
— Но как ты сможешь это сделать, если поедешь со мной? — нещадно туплю я.
— Пока не знаю. Сориентируюсь на месте. Когда он позвонит, дашь мне трубку, и я…
— Нет! Ты спятил… если этот тип поймет, что я все тебе рассказала, он… даст ход этим проклятым фоткам и ославит меня на весь город. Нет-нет-нет. Мне тогда точно конец, Марк.
— Слушать каждую ночь его бредни тоже так себе альтернатива.
— Тебе легко говорить, это же не тебя начнут полоскать все, кому не лень! — немедленно вскипаю я.
— Все. Не паникуй. Мы что-нибудь решим, ладно?
Он поднимается.
— Марк, а… что с твоей матерью? — нехотя спрашиваю я, понимая, что произошедшее не выйдет спустить на тормозах, да и мне больше не удастся терпеть эту двуличную корову и делать вид, что все нормально.
— А что с ней?
— Как ты ей объяснишь, что мы уезжаем вместе?
— После того, что случилось, тебя все еще волнует моя мать? — удивленно приподнимает он бровь.
Сука, мерзкая расчетливая сука! Но Марк верно сказал, она его мать, и с этим придется считаться, если мы с ним какое-то время будем действовать сообща, во что все еще трудно поверить.
— Плевать мне на нее…
— Ты можешь обойтись без этого? — он кривится. — Между прочим, я собираюсь тебе помогать, а ты зачем-то упорно продолжаешь настраивать меня против себя.
— Ты так говоришь, будто все это касается меня одной.
— Не одной, — качает головой Марк. — Именно поэтому мы уезжаем вместе. Спускайся, как будешь готова. И поторопись, сестренка, время бежит. Я жду тебя внизу.
* * *
Толкнув дверь, выхожу во двор и возле своей машины вижу Марка, который о чем-то беседует с дежурившим охранником. Радует, что нигде не видно Татьяны, меньше всего мне хотелось бы сейчас пересекаться с этой мерзкой сукой. Кажется, моя неприязнь к ней за несколько минут того кошмарного разговора взметнулась до наивысших пределов и преобразовалась в жгучую ненависть, сметающую абсолютно все на своем пути. Я действительно ее ненавижу — за двуличие, притворство, близость к отцу и ту пощечину, которую она отвесила мне за правду. Как только духу хватило… Но все это по странной причине совсем не мешает мне посадить в свою машину ее сына и отвезти его к себе.
Это какое-то бесконечное безумие на грани абсурда. Я не понимаю, как вообще могла до такого докатиться и что за чертовщина происходит в моей жизни, но наше шаткое взаимодействие с Марком кажется мне до безрассудного правильным, а сам он — единственным человеком, способным реально помочь. Полный бред, но я почему-то очень хочу в него верить.
В конце концов, если Марк не сумеет помочь, мне никто больше не поможет. А сама я не справлюсь, этот ночной псих в итоге сведет меня с ума, и я ничего не смогу с ним сделать, мне даже неизвестно, кто он и чего от него ожидать.
Стараясь не акцентировать внимания на своих трясущихся ладонях, я завожу двигатель автомобиля. Марк возится с радио, перещелкивает радиостанции, толком не останавливаясь ни на одной из длинного списка. Похоже, ему ничего не нравится. А что ему вообще нравится?
— Какую музыку ты слушаешь? — зачем-то спрашиваю я, хотя мне, в принципе, все равно на его предпочтения. Наверное, мне просто нужно отвлечься, занять нас обоих непринужденной беседой на безопасную тему, притвориться, что все хорошо, никаких неприятностей, мы просто едем в одной машине вовсе не за тем, чтобы разгребать наши общие проблемы…
— Классику, — хмыкает Марк, продолжая терзать радио.
— Классику? — удивленно переспрашиваю я.
— Чайковский, Рахманинов… тебе это о чем-нибудь говорит? — наверняка издевается он.
— Представь себе.
— Серьезно?
— Иногда мне кажется, что из нас двоих именно я росла в глухой деревне.
— Сестренка, ты можешь быть проще?
— Проще? — приподнимаю бровь. — И это мне говорит человек, который признается в любви к классической музыке?
— Нель, завязывай нервничать, — внезапно произносит Марк. Молчу и только сильнее стискиваю руль, понимая, что он чертовски прав, я жутко нервничаю и поэтому цепляюсь к нему, каждому его слову, даже вполне невинному. А еще я нервничаю из-за его близости. Меня просто накрывает, я перестаю быть собой и с трудом могу себя контролировать рядом с ним, но главное, что это не проходит — с каждым новым днем, каждым нашим вынужденным контактом становится только хуже. Его слишком много в моей жизни.
— Нель? — зовет Марк, не сводя с меня взгляда, и я, не совсем отдавая себе отчета в том, что делаю, резко бью по тормозам. — Может, лучше я сяду за руль?
— Поцелуй меня, — одними губами прошу я, не глуша мотор и не двигаясь, продолжая цепляться за руль, только закрывая глаза, чтобы не видеть его ответного взгляда.
Я жду привычных насмешек, колкостей в свой адрес, жду, что он засмеется и вновь назовет меня дурой, но ничего этого не получаю — он просто берет меня за плечо, разворачивая к себе, и накрывает губами мои губы, целуя неторопливо, словно продолжая нашу негласную игру в «ничего не происходит». Он как будто чувствует мой настрой… меня. А может, так и есть на самом деле? Может, он действительно способен меня чувствовать?
Я не думаю, гоню прочь мысли, обвиваю ладонью его шею, притягивая к себе ближе, с живостью отвечая на поцелуй. Странно, но мне больше ничего не надо, только целоваться с ним в укрытии наступившего вечера, этого почему-то достаточно, чтобы нервозность чуть притупилась, а я смогла вернуться к управлению автомобилем. Марк все еще посматривает на меня с подозрением, но я сосредотачиваюсь на дороге. Упорно качаю головой на еще одно его предложение сесть за руль.
