— Кайрен Мор, — сказала я вслух, и водитель глянул в зеркало.

— А?

— Ничего. Повторяю, чтоб не забыть.

Он пожал плечами и прибавил радио. Я произнесла фразу ещё раз. Потом ещё. На четвёртый раз слово «уничтожить» показалось неправильным: Кайрен говорил, что хочет ослабить город, а не убить людей. На пятый я уже не была уверена, называл ли он себя последним. На шестой не смогла вспомнить цвет его глаз. Я впилась ногтями в ладонь. Серые. Глаза у него были серые. Руки в старых ожогах. На запястье знак Астэра. Он рванул меня к себе, когда падал стеллаж, и сразу отпустил.

— Кайрен Мор, — сказала я, и образ прояснился.

Такси остановилось у моего подъезда. Мать оставила гореть лампу в прихожей. Сама она уже спала, а на кухонном столе лежала записка от руки: «поешь, разогрей, не сиди в телефоне», и рядом остывший ужин под крышкой. Обычная жизнь. Та, в которой не бывает мёртвых городов, оживающих карт и поджигателей, которых никто не видит. Я поднялась к себе, заперла дверь и включила весь свет, какой был: верхний, настольную, даже гирлянду на окне.

Достала чистый лист и написала:

«В 21:17 в каталоге появилась карточка города Астэр».

Чернила держались. Следующая строка:

«Отец запретил выдавать и уничтожать его карту».

Тоже держалась.

«Кайрен Мор проник в нижнее хранилище и устроил пожар».

Буквы начали бледнеть. Я обвела строку ручкой ещё раз, но имя выцвело первым. Осталось: «Неизвестный мужчина проник в хранилище». Потом: «Мне показалось, что в хранилище кто-то был». Ещё через несколько секунд: «Я не спускалась в хранилище». Я отшвырнула ручку и схватила телефон, набрала то же самое в заметки, торопливо, большими пальцами. Слова постояли на экране пару секунд и посыпались справа налево, будто кто-то стирал их с той стороны стекла. Заметка сохранилась пустой, с одним временем создания.

Тогда я взяла другой лист и написала фразу, которую велел запомнить Кайрен:

«Кайрен Мор пришёл сжечь мой архив и уничтожить мой город».

Чернила дрогнули, но не исчезли. Растеклась только последняя точка, обернувшись маленькой чёрной кляксой. Я прочла строку вслух. Потом снова. Убрала лист в отцовскую шкатулку с двойным дном, единственное, что осталось у меня от него, кроме почерка. Туда же положила карточку, закрыла крышку и через секунду открыла проверить: оба на месте. Тогда я поддела макетным ножом край деревянного дна и выцарапала: «К. М.». Дерево город не перепишет так же быстро, как бумагу и экран. По крайней мере, я на это надеялась.

За окном стукнуло. Я подняла голову. В стекло ударила капля дождя, за ней вторая. Третий стук был слишком твёрдым для дождя. Я подошла к окну: на наружном отливе лежал небольшой тёмный предмет. Открыв створку, я взяла его. Металлическая застёжка от куртки, а на изнанке выгравирован круг с четырьмя дорогами. Знак Астэра. Я выглянула во двор, но Кайрена нигде не было: только мокрый асфальт, ряд машин под окнами да фонарь, который на другой стороне двора мигнул, погас и снова зажёгся.

По стеклу пополз пар, сам собой, хотя в комнате не было холодно. По запотевшей поверхности медленно прошла тонкая линия, за ней вторая: кто-то невидимый рисовал на окне дорогу. Она начиналась у нижнего края и вела к маленькому квадрату, похожему на дом, и в одном окне этого дома горела точка, такая же, как на карте Астэра. Я отступила. Под рисунком проступила надпись:

НАСЕЛЕНИЕ: 2

Через секунду стекло стало чистым. Я снова открыла шкатулку. Карточка лежала сверху, и теперь под моим именем проступила новая строка:

ДОРОГА ОТКРЫТА.

Где-то далеко часы на старой башне у заставы отбили один удар, потом второй. Я подошла к окну. В конце двора, за пределами света, стоял мужчина. Лица я не различала, но узнала по неподвижной позе и тёмной куртке без одной застёжки.

— Кайрен, — прошептала я.

Фигура подняла голову. Я не могла знать, услышал ли он. Но он повернулся и исчез в проёме между домами. Я прижала карточку к груди и повторила:

— Кайрен Мор пришёл сжечь мой архив и уничтожить мой город.

Город мог восстановить витрину. Мог заставить людей забыть пожар. Мог вернуть на место расплавленный замок и запереть хранилище так, будто туда никто не входил. Но карта мёртвого города назвала меня своей, а человек, которого город уже пытался стереть из моей памяти, обещал вернуться за ней.

Я посмотрела на строку «Население: 2» и впервые подумала не о том, почему Астэр посчитал меня жительницей, а о том, кто стоял в освещённом окне и постучал изнутри ещё до того, как на карте появилось моё имя.

Глава 3. Утро без доказательств

Я проснулась затемно и первым делом, ещё не открыв толком глаза, вслух произнесла имя, раньше чем успела вспомнить зачем:

— Кайрен Мор.

Имя удержалось. Легло в темноту спальни чуть легче, чем ночью: уже не как чужое слово, а как узел, который я сама затянула на памяти, чтобы её не размотали. Несколько секунд я лежала, проверяя, что осталось. Пожар — да. Карта — да. Каменная стена там, где должна была быть лестница, — тоже да. Но между этими твёрдыми точками провисали дыры: я не могла восстановить, в каком порядке спускалась в фонд, сколько длился разговор, каким было его лицо, когда я назвала свою фамилию. Ночь превратилась в опись без переплёта: карточки на месте, а нить, что держала их вместе, кто-то аккуратно вытянул.

За окном ещё горели дежурные фонари двора и синела вывеска круглосуточного на углу. Я встала, прошла к столу и открыла отцовскую шкатулку с двойным дном. Карточка лежала сверху: «Население: 2», моё имя, а ниже строка «Дорога открыта». Записка в три строки не изменилась. А на внутренней стороне дна, там, где я вчера поддела нож, темнели две выцарапанные буквы: «К. М.». Дерево город переписать не успел. Пока.

Я провела по вырезу пальцем, как проверяют, высохли ли чернила, и только тогда выдохнула. Странная это была работа: доказывать себе собственную прошедшую ночь по вещдокам, будто я не участница, а следователь, которому достались обрывки чужого дела. Всю жизнь я считала, что память надёжнее документа: бумага горит, файлы стираются, а то, что человек видел сам, остаётся с ним. Теперь я сидела на краю кровати и понимала, что всё наоборот. Вырезанные ножом буквы сопротивлялись лучше, чем моя собственная голова.

На кухне уже гремела посудой мать.

Я оделась, спрятала шкатулку в нижний ящик комода под старые тетради и вышла. Кухню заливал тот желтоватый свет, что бывает только ранним утром в старых домах, и пахло растворимым кофе и подогретой вчерашней кашей. Мать стояла у плиты, гладко причёсанная, спокойная, и это спокойствие было первым, что меня насторожило.

— Тебя ночью такси привезло, — сказала она, не оборачиваясь. — Поздно. Ты не поела.

— В архиве сработала сигнализация. Ложная.

— Ровен мне утром отписалась. — Мать поставила передо мной чашку. — Просила, чтобы ты сегодня отдохнула.

— Я нормально себя чувствую.

— Ты бледная.

Это слово я уже слышала ночью, от Ровен, тем же ровным тоном. Меня кольнуло глупое подозрение, что обе они читают его с одной карточки, и я отогнала мысль как несправедливую. Мать не была Ровен. Она вообще редко лезла в мою работу. Архив она считала местом, куда ушёл отец и откуда не вернулся, местом, к которому лучше не прикипать сердцем.

Я отпила кофе и спросила будто между делом:

— Мам, а в каком году отец начал работать в нижнем хранилище?

Мать помолчала, недолго, ровно настолько, чтобы отмерить ложку сахара.

— Отец не работал в нижнем хранилище, — сказала она. — Он сидел в читальных залах. Наверху.

Я опустила чашку.

Я помнила иначе. Помнила, как в детстве меня не пускали вниз, «потому что там работает папа и там нельзя шуметь». Помнила запах сырости на его рукавах, которого не бывает у тех, кто сидит в светлых залах. Помнила, как однажды он поднялся оттуда с порезанной ладонью и сказал, что бумага, если её слишком любить, кусается. Всё это стояло у меня перед глазами так же чётко, как имена на школьной доске почёта. И одновременно я видела, что мать не врёт. Она произносила свою версию с той бестревожной уверенностью, с какой человек называет собственное имя. И эта уверенность была страшнее любого обмана.