Наверху, на поверхности, был обычный вторник.

Я вышла из метро в начале восьмого, вместе с толпой, под мигающую синюю вывеску круглосуточного «Продукты 24», и пошла вверх по улице мимо припаркованных в два ряда машин, очереди на маршрутку и парня, который под козырьком остановки грел ладони о стакан кофе и смотрел в телефон. Дождь начинался лениво, вразнобой; неон дрожал в лужах, где-то ныла автосигнализация. Обычный город. Тот, который видят все.

Я свернула в переулок, ведущий к архиву. Здесь всегда было тише. Шум с большой улицы быстро оставался позади, витрины заканчивались, машин становилось меньше. Старый особняк с колоннами стоял почти в самом конце переулка, отделённый от соседних домов небольшим двором и чугунной оградой.

Фонари возле него почему-то до сих пор не заменили. Они давали мягкий жёлтый свет, совсем не похожий на холодные городские лампы. Я много лет проходила под ними и никогда не задумывалась, почему здесь вообще всё выглядит немного иначе.

Тогда мне казалось, что дело только в возрасте здания.

Карточка появилась между записью о городе Астен и картонной вкладкой «Асу», с которой начиналась следующая группа названий, в девять часов семнадцать минут вечера. Я знала это с точностью до минуты, потому что минутой раньше сама закрыла и подписала этот ящик. Сто восемьдесят четыре карточки, пересчитанные дважды, с восстановленным алфавитным порядком — после того как новый помощник попытался «ускорить работу» и поставил карточку Астена не на своё место, и с аккуратной отметкой о завершении сверки в журнале. Я уже тянулась за следующим ящиком, когда внутри каталога что-то тихо стукнуло.

Не упало. Скорее встало на предназначенное место.

Я снова выдвинула ящик и сразу увидела карточку, которой минуту назад там не было. Она отличалась от остальных даже цветом: старая, потемневшая, зажатая между ровными серыми карточками каталога.

Я пересчитала их ещё раз.

Сто восемьдесят пять.

За высокими окнами старого архива шёл дождь; капли мерно били в стекло, цеплялись за свинцовые переплёты и сползали вниз, растягивая и дробя огни вечернего Вельрона. На третьем этаже давно никого не осталось — даже самые усердные разошлись по домам, едва башенные часы отбили девять. Мне тоже полагалось уйти, и госпожа Ровен, заведующая архивом, напомнила об этом трижды: когда передавала ключ от каталожной комнаты, когда натягивала перчатки и проверяла шпингалеты на окнах, и уже стоя в дверях.

— Лиора, сверка переживёт ещё одну ночь.

— Вы говорили, что она должна быть закончена к утру.

— Я также говорила, что ты не должна оставаться в архиве одна.

— Гален внизу.

— Гален спит лучше, чем сторожит.

Я тогда улыбнулась. Госпожа Ровен — нет; она вообще редко позволяла себе это в стенах архива, полагая, что старые документы требуют уважения, тишины и отсутствия лишних выражений на лице. И всё-таки перед уходом она вернулась, поправила воротник моего жакета, как делала ещё с тех времён, когда я была ребёнком, и сказала:

— Не спускайся в нижний фонд.

— Я и не собиралась.

— Ты всегда говоришь это именно перед тем, как сделать что-нибудь, о чём потом приходится составлять объяснительную.

— Когда такое было?

— В прошлом месяце.

— Там была ошибка в реестре.

— Там была запертая дверь.

— За которой находилась ошибка.

Она вздохнула, забрала со стола сумку и оставила меня одну. Теперь в пустом каталожном ящике лежало доказательство того, что её предупреждения иногда всё же имели смысл.

Я снова взяла карточку. Она была настоящей. Не искусственно состаренной к городскому празднику и не пожелтевшей от небрежного хранения. Бумага истончилась по краям, потемнела от времени, а в волокнах проступали тонкие тёмные прожилки. Такую бумагу в архиве не выпускали уже полжизни: её давно вытеснил ровный серый картон с защитным тиснением.

В верхней строке стояло одно слово, и я прочитала его сначала мысленно, а потом, сама не понимая зачем, тихо выговорила вслух:

— Астэр.

Слово легло в тишину тяжелее, чем должно ложиться короткое чужое название, — будто я не прочла его с карточки, а позвала кого-то по имени. Я прислушалась. Ничего необычного. Дождь стучал по окнам, где-то потрескивало старое дерево, из вентиляции тянуло сквозняком. Снизу донёсся короткий шум, будто Гален передвинул стул. По крайней мере, тогда я решила именно так.

Под названием города стояли архивный номер и дата, записанная по старому лаверийскому календарю, а ниже — короткая строка, из-за которой я нахмурилась: «Статус: уничтожен». В официальных документах города не уничтожали. Их расформировывали, присоединяли к соседним округам, признавали утраченными после наводнений и оползней; даже Риадан, от которого после обвала осталась одна северная башня, всё ещё числился всего лишь покинутым поселением. «Уничтожен» не было административным словом. Так писал бы человек, который видел это своими глазами.

Я перевернула карточку. На обратной стороне значилось: «Население: 0». Ноль был перечёркнут одной тонкой линией, а рядом стояла единица.

Население: 1.

Чернила ещё блестели. Я поднесла карточку к лампе и увидела, что крохотная тёмная капля так и не успела впитаться в бумагу — она дрожала на конце вертикальной черты, словно цифру вывели несколько секунд назад.

Я оглянулась на дверь. Она была закрыта, и из коридора под неё падала узкая полоска света — ровная, непрерывная; никто не проходил мимо, иначе тень пересекла бы её. Я положила карточку на стол, вытерла пальцы о сухую салфетку и открыла журнал посещений. После семи вечера в здании оставались пятеро: я, госпожа Ровен, двое переплётчиков и ночной смотритель Гален. Переплётчики ушли в восемь десять, госпожа Ровен — в восемь сорок семь, а напротив моей фамилии время выхода пустовало. Чужих посетителей за весь день не значилось. Я проверила подписи, перелистнула страницу назад, потом вперёд — ничего. Если карточку подложили, сделать это могли только до начала сверки. Но я перебрала весь ящик, каждую запись, некоторые дважды, потому что помощник умудрился перепутать в нём порядок.

Карточки об Астэре там не было.

Я снова коснулась края бумаги и почувствовала под пальцами неровность: карточка состояла из двух склеенных слоёв. Так когда-то прятали первоначальные записи после официальных исправлений — старый текст не уничтожали, а запечатывали внутри нового, чтобы при нужде доказать факт подмены. Практику запретили ещё до моего рождения: клей разъедал бумагу, а скрытые надписи слишком часто становились поводом для тяжб между наследниками. Я достала тонкую костяную лопатку и осторожно подцепила угол; клей оказался почти сухим и раскрошился без сопротивления. Внутри лежала узкая полоска бумаги, и на ней было всего три строки.

Первую я прочла сразу:

«Карту Астэра не выдавать».

Вторую:

«Не уничтожать».

Третья была приписана ниже, торопливее остальных:

«После заката имя города не произносить».

Несколько секунд я не дышала, потому что почерк принадлежал моему отцу. Он всегда слишком сильно нажимал на перо: нижние линии букв выходили толще прочих, а заглавная «А» чуть кренилась влево — в детстве я думала, что она похожа на крышу дома, готового вот-вот осесть. Этим почерком отец подписывал мои учебники, оставлял короткие записки на кухне, делал пометки на полях моих первых каталогов, пока я не научилась отличать чернильную кляксу от настоящего повреждения бумаги. Он умер девять лет назад. В официальном заключении стояло: остановка сердца; в семейной памяти — слишком ранняя смерть; в моей — дождливое утро, наглухо задёрнутые шторы и госпожа Ровен, которая сидела рядом до тех пор, пока я не перестала спрашивать, почему отец так и не вернулся из архива.

Я провела большим пальцем над строчкой, не касаясь её. Он знал об Астэре — не просто видел название, а знал о карте, устанавливал правила её хранения и считал произнесённое после заката имя опасным. И ни разу мне об этом не сказал.