Я закрыла карточку, но буквы всё ещё стояли перед глазами, и на короткий миг вокруг возникла другая комната — не архив. Высокое арочное окно, сквозь которое падал белый солнечный свет. Отец напротив, положивший ладонь на большую карту с чёрными, будто обожжёнными краями. Он что-то говорил; слов я не слышала, но отчётливо видела его лицо — напряжённое, непривычно испуганное. Потом воспоминание погасло так же внезапно, как вспыхнуло, и передо мной снова были только стол, лампа и пустой архив.

— Прекрасно, — сказала я хрипло. — Теперь ещё и выдумываю прошлое.

Я убрала полоску на место, закрыла карточку и открыла общий географический реестр Лаверии. Астэра в нём не было. Не было его и в старом атласе, и в указателе поселений, сменивших название за последние двести лет; в списке исчезнувших городов не нашлось даже отдалённо похожего слова. Тогда я перешла к каталогу закрытых фондов. Архивный номер карточки начинался с девятки — так метили документы, не подлежащие публичной выдаче; второй блок цифр указывал на нижний уровень, а последние три — на сектор семейных описей Эйфенов. Именно туда госпожа Ровен и запретила мне спускаться. Совпадение выглядело настолько аккуратным, что почти переставало быть совпадением.

Я переписала номер в рабочий журнал — и чернила побледнели прежде, чем я успела поставить точку. Провела пером по строке ещё раз; цифры снова исчезли. Не растеклись, не впитались — просто выцвели, словно кто-то бережно стирал их с обратной стороны листа. Я взяла чистый лист и написала одно слово: «Астэр». На этот раз исчезло только название: сначала растворилась последняя буква, за ней предпоследняя, и через несколько секунд от слова осталось лишь бледное пятно. На карточке же имя держалось. Я прижала её ладонью к столу.

— Ты не даёшь себя переписать, — пробормотала я.

Из коридора донёсся глухой удар. Я подняла голову: этажом ниже упало что-то тяжёлое.

— Гален?

Ответа не было. Я подождала — в здании снова сделалось тихо, и тишина эта была слишком глухой даже для Галена, который обыкновенно отзывался на любой оклик недовольным кашлем, давая понять, что слышит, но повода для беспокойства не одобряет. Я убрала карточку во внутренний карман жакета, взяла лампу и вышла из каталожной комнаты.

Третий этаж занимали рабочие фонды и читальные залы. Днём здесь не смолкали голоса, скрипели стулья, шуршала бумага; ночью же коридор казался заметно длиннее, свет настенных ламп не дотягивался до потолка, и тёмные балки терялись в тенях. Архив Вельрона когда-то был домом семьи Эйфен — от старого особняка уцелели центральная лестница, два камина и нелепо узкие двери в восточном крыле, а всё прочее перестраивали столько раз, что даже планы здания противоречили друг другу. Зато каждый его коридор я знала наизусть — и потому сразу заметила, что дверь в комнату переплётчиков стоит на полшага ближе к лестнице, чем ей положено.

Я остановилась. Стена между дверью и окном была ровной, недавно окрашенной, без единого следа ремонта; на глаз нипочём не определить, что дверь сдвинулась на несколько десятков сантиметров, — если только ты не провела в этом здании половину жизни и не помнишь наизусть, где кончается каждая трещинка на штукатурке. Я подошла ближе, коснулась косяка. Дерево было холодным и гладким: ни свежей стружки, ни следов инструмента.

— Я устала, — сказала я себе. Это по-прежнему оставалось самым разумным объяснением.

Я спустилась на второй этаж. Кабинет госпожи Ровен был заперт, лампа в комнате переплётчиков погашена, из глубины коридора тянуло холодом.

— Гален!

Голос прокатился по зданию и вернулся слабым эхом. Я пошла вниз. В холле горела одна лампа, и под ней стоял стул смотрителя: на сиденье — сложенная газета, на стойке — раскрытый журнал и кружка, над которой ещё поднимался пар. Самого Галена не было. Я обошла стойку, заглянула под лестницу, в тесную каморку сторожа, в уборную — пусто. Связка ключей висела на своём крючке, главная дверь была заперта изнутри. Я тронула кружку: горячая. Значит, Гален ушёл совсем недавно — вот только куда можно уйти, оставив ключи и не отпирая единственной двери? Я откинула внутренний засов и выглянула на улицу.

Дождь ослаб. Фонари высвечивали мокрый асфальт и низкие дома напротив; через дорогу мигала синяя вывеска круглосуточного «Продукты 24», а хозяин букинистического магазинчика — старик Торвин — опускал рольставни. Вельрон выглядел привычно и уютно — так, словно в старом архиве не появлялись карточки несуществующих городов, а люди не пропадали из запертых изнутри зданий.

— Торвин! — позвала я.

Он обернулся.

— Добрый вечер, госпожа Эйфен.

— Вы не видели Галена?

— Смотрителя?

— Другого Галена у нас, к счастью, нет.

Торвин отпустил рукоятку рольставни и задумался.

— Кажется, выходил минут двадцать назад.

— Через эту дверь?

— Наверное. Я не следил.

— Дверь заперта изнутри.

— Значит, мне показалось.

Он сказал это слишком быстро.

— Вы уверены, что вообще его видели?

— Я… — Торвин нахмурился. — Нет. Теперь уже не уверен.

По улице как раз проезжала гружёная фура. Её занесло на мокром асфальте, заднее колесо чиркнуло о бордюр, прицеп качнуло — и длинная металлическая стойка, торчавшая из кузова, выскользнула и ударила в витрину цветочного магазина. Стекло разлетелось с таким звоном, что женщина у входа в «Продукты» вскрикнула.

Я сбежала с крыльца. Хозяин магазина выскочил наружу, вскинув руки к лицу, и осколок наискось полоснул его по запястью; на светлой рубашке тут же проступила кровь.

— Не двигайтесь, — сказала я.

Он смотрел на разбитую витрину так, будто не понимал, что произошло. Следом подбежал Торвин.

— Вызови скорую, — велела я.

— Сейчас, сейчас. — Он уже тыкал в экран телефона.

— И побыстрее.

Я протянула раненому пачку салфеток.

— Прижмите к порезу.

— Моя витрина, — повторял он. — Только вчера вставили новое стекло.

На асфальте блестели сотни осколков; внутри магазина опрокинулись вёдра, мокрая земля рассыпалась по полу, и красные розы лежали прямо среди стекла. Из архива донёсся новый удар — громче прежнего. Я обернулась: в одном из нижних окон дрожал свет, оранжевый и неровный.

— Пожар, — выдохнула я.

Торвин тоже посмотрел на здание.

— Я ничего не вижу.

Свет исчез. Но теперь я чувствовала запах дыма.

— Вызывайте полицию, — сказала я. — И пожарных.

— Лиора…

— Сейчас!

Я бросилась обратно. В холле запах стал отчётливее — горела бумага. Я ударила по кнопке ручного пожарного извещателя у входа. Ничего. Ещё раз — сигнализация над дверью не издала ни звука. Я распахнула шкаф с противопожарным инвентарём, выхватила плотное шерстяное покрывало и ведро с песком; второе ведро оказалось пустым, хотя утром я своими глазами видела, как его наполняли.

— Конечно, — пробормотала я. — Почему бы и нет.

Дым тянулся из коридора, ведущего к нижнему хранилищу. Я сняла с крючка ключи Галена и поспешила к лестнице. Железная решётка перед спуском стояла открытой, а её замок лежал на бетонном полу — не взломанный: металл вокруг скважины оплавился и застыл неровными тёмными каплями. Я остановилась. За решёткой начинались ступени, внизу колебался свет, и снизу доносился треск огня.

Правильным решением было выйти из здания и дождаться пожарных — так обязан поступить любой сотрудник архива: сначала люди, потом документы, Ровен повторяла это на каждом инструктаже. Но сигнализация молчала, полиции всё не было, а внизу горело хранилище, где лежала карта, подписанная моим отцом.

Я перекинула покрывало через плечо, подняла ведро и начала спускаться.

На пятой ступени дым защипал глаза, на десятой я услышала шорох — кто-то двигался между стеллажами. На нижней площадке стояла тяжёлая деревянная дверь. Обычно её запирали на внутренний замок и опечатывали двумя печатями. Сейчас одна печать валялась на полу, вторая была расколота надвое, а из щели под дверью выползал дым. Я опустила ведро, набросила край покрывала на руку и толкнула створку.