Глава 16. Последний житель Астэра

Город сделал последнюю попытку на пороге.

Я стояла в островке, у восточного шкафа, с ножом у большого пальца, готовая пролить кровь на печать и открыть дорогу в последний раз, когда воздух в келье потеплел, запахло миндальными булочками из детства, и за моей спиной раздался голос Ровен. Мягкий. Не тот, каким она приказывала. Тот, каким она сидела со мной в день похорон отца.

— Ты не обязана, Лиора.

Я не обернулась. Я знала, что её здесь нет, что это город говорит её голосом, как говорил голосом отца и бабки. Но голос всё равно попал точно в цель.

— Посмотри, что ты собираешься сделать, — сказал он ласково. — Отдать его. Своими руками. А ведь ничего не нужно отдавать. Оставь всё как есть. Дорога открыта, он рядом, ты его помнишь, он никуда не денется. Ты можешь жить, девочка. Долго. С ним. Я даже мешать тебе не стану. Просто ничего не делай. Не открывай шкаф. Уйди домой. Проснись завтра, и он будет ждать тебя у архива, живой, только твой. Разве это не всё, чего ты хочешь?

— Это всё, чего я хочу, — сказала я вслух, ножу, печати, темноте. — Именно поэтому я знаю, что это ты, а не я.

— Я предлагаю тебе не ложь. — Голос Ровен придвинулся. — В прошлый раз я дарила тебе живого отца, и ты меня раскусила, потому что он был нарисованный. А это правда. Кайрен правда останется. Тебе правда хватит. Никакого обмана. Просто… не делай ничего. Самое лёгкое на свете. Ничего не делать.

И это было самое страшное искушение из всех, потому что город наконец сказал правду. Кайрен правда остался бы. Мне правда хватило бы. Обмана правда не было. Была только цена, которую платят не я и не он: Аллен в вечной пустоте, семь мёртвых городов без имён, следующий город на начатой карте, люди в метро. Цена, которую не видно из тёплой комнаты, где ты счастлива.

— Ты права, — сказала я. — Обмана нет. Есть только все остальные, за чей счёт я была бы счастлива. — Я прижала палец к печати. — Я двадцать четыре года жила за их счёт и не знала. Больше не хочу не знать.

— Лиора…

— И не смей больше говорить со мной её голосом, — сказала я. — Настоящая Ровен однажды дала мне уйти делать то, что я знаю. А ты только город, который боится умереть. Между вами есть разница. Я наконец её вижу.

Запах булочек исчез. Голос смолк. В келье снова стало холодно и тихо, и остались только я, нож и печать.

Я провела лезвием по пальцу.

Дорогу я открыла своей кровью, как открывала в первый раз, но теперь рука не дрожала. Провела ножом по большому пальцу, прижала к печати на дверце шкафа, сказала «Астэр» уже не как заклинание, а как зовут по имени того, кого идут спасать. Резные линии вспыхнули янтарём. Арка открылась. И я шагнула в мёртвый город одна, без свечи Кайрена, потому что свечу он унёс с собой, а значит, он уже был там, впереди, и время моё измерялось не огарком, а тем, насколько он меня опередил.

Астэр изменился.

Я ждала прежней мёртвой тишины, а город тихо оживал. Не воскресал, нет: улицы были всё так же пусты, часы на башне всё так же стояли без семи полночь. Но по стёртой брусчатке разливался свет, не из окон, из самого камня, слабый, тёплый, как первое тепло в остывшем доме, когда снова затопили. Имена, которые я вписала в столичный реестр, доходили сюда, я это чувствовала. Каждое возвращённое имя было угольком, брошенным в остывшую печь. Город помнил, что снова существует. И собирался с силами, чтобы существовать по-настоящему.

Голоса за дверями молчали. Все, кроме одного.

— Лиора, — позвал тёплый голос из дома, пахнущего тмином. — Дитя. Ты вернулась.

На этот раз я остановилась. И на этот раз, потому что рядом не было Кайрена, чтобы удержать, и потому что я больше не боялась, я подошла к приоткрытой двери. Не переступила порог. Но подошла.

— Бабушка, — сказала я.

— Ты выросла, — сказала Иселла из тёплой темноты, и в голосе её была та любящая укоризна, с какой зовут заигравшегося ребёнка. — Ты так выросла, что я едва тебя узнала. Не входи, дитя. Я знаю, ты умная, ты знаешь, что нельзя. Просто постой рядом.

— Ты закрыла дорогу собой, — сказала я. — Чтобы жила я. А я не помнила. Четырнадцать лет не помнила, за что ты осталась.

— И хорошо, что не помнила, — сказала бабка мягко. — Ребёнку нельзя носить такое. Я не для того закрывала дорогу, чтобы ты всю жизнь чувствовала себя должной. Я закрывала её, чтобы ты жила и не думала о цене. Ты и жила. Значит, я всё сделала правильно.

— Я вписала твоё имя обратно, — сказала я, и голос сорвался. — Эйфен Иселла. Основательница. Ты снова есть. По-настоящему.

Тёплая темнота за дверью помолчала.

— Значит, я могу идти, — сказала бабка наконец, и в голосе её было облегчение, глубокое, усталое облегчение того, кто держал дверь четырнадцать лет и наконец услышал, что можно отпустить. — Пока меня не помнили, я не могла ни жить, ни умереть, дитя. Застряла между. А теперь ты вернула мне имя, и я снова смертна. Наконец-то. Ты не спасла меня, Лиора. Мёртвых не спасают. Ты сделала лучше: ты дала мне доумереть по-человечески, с именем, а не остаться голосом за дверью. Спасибо тебе за это.

— Не уходи, — сказала я, зная, что это глупо, что так нельзя, что об этом и предупреждал отец.

— Я и не ухожу, — сказала бабка. — Я остаюсь в городе, которому вернула имя. Просто перестаю быть дверью. Иди, дитя. Тебя ждут у сердца. И поторопись, там сейчас двое дураков спорят, кому умереть за любовь, а таких нельзя оставлять одних надолго.

Свет за дверью медленно погас, не страшно, а так, как гаснет окно в доме, где легли спать. И тёплый голос умолк, навсегда, но по-человечески, с именем, отпущенный. Я постояла ещё секунду у порога, за которым больше никого не было, и пошла вверх, к площади, к башне, к единственному дому, где горело окно, уже не голосом за спиной удерживаемая, а собственным горем и собственной надеждой гонимая вперёд.

Сердце Астэра было не в башне. Оно было в доме напротив, в том, чьё окно горело с первой ночи. Я поднялась по тёмной лестнице, и с каждой ступенью свет из-под верхней двери становился ярче, теплее, живее, и я слышала голоса, два, и один был Кайрена.

Я толкнула дверь.

Комната наверху была та самая, с высоким арочным окном, сквозь которое лился белый горный свет, тот самый свет из моего детства, из моих осколков. На столе посреди комнаты не было карты. На столе, вернее, над столом, висело оно, сердце Астэра. Я не сумею описать его точнее, чем Кайрен когда-то: не камень и не механизм. Свет, свёрнутый в форму, которую хочется назвать живой. Оно билось медленно, устало, как бьётся сердце человека, который держится из последних сил четырнадцать лет.

И у сердца стояли двое.

Кайрен — живой, из плоти, с обожжённой рукой, поднятой к свету. И второй — не отражение и не призрак, а человек, вытканный из того же тёплого свечения, что и само сердце: свет держал форму, и у формы было лицо, старше и суше Кайренова, с той же посадкой головы, по какой родню узнают раньше, чем черты. Я узнала его прежде, чем он повернулся, — по тому, как одинаково братья стояли, чуть подав вперёд левое плечо.

Аллен.

Я вжалась спиной в стену у порога. Не из вежливости — просто это была не моя минута, и войти в неё значило бы её испортить. Четырнадцать лет я, сама того не зная, была свидетелем. Стоять и смотреть я умела.

Кайрен шагнул к брату и протянул руку — не к сердцу, к нему, к плечу, тем движением, каким хватают, чтобы убедиться, что не мерещится. Рука прошла насквозь. Свет качнулся, пропустил его пальцы, как вода, и сомкнулся снова, целый и чужой. Кайрен застыл с пустой ладонью в воздухе. Из всего, что город сделал с ним за четырнадцать лет, это, кажется, было первое, чего он не вынес: не то, что брат мёртв, а то, что брат вот он, а обнять нельзя.

— Не тянись, — сказал Аллен. Голос у него был странный: не печальный, не тёплый — ровный до пустоты, голос человека, который очень давно говорил только сам с собой и разучился, что голос бывает для кого-то. — Пройдёшь насквозь и собьёшь. Я не весь тут, Кайрен. Я на две трети — вот это. — Он не показал на сердце. Он моргнул, и вместе с ним качнулся весь свет над столом, разом, будто у лампы дрогнул фитиль. — И мне трудно сразу и держать, и смотреть на тебя. Выбирать между вами трудно. Так что стой, где стоишь, и дай мне справиться.