— Из Астэра.

Она вздрогнула на этом слове, но не остановила меня.

— Он рассказал тебе?

— Немного. Незадолго до… — Она не сказала «до смерти». — Он сказал, что есть цена. Что города живут, отнимая жизнь у других. Что наш город стоит на чьих-то костях. Я не поверила. Я не хотела верить, у меня была ты, был дом, была нормальная жизнь. А потом он начал спускаться в нижнее хранилище, всё чаще, всё дольше, приходил с порезанными руками и чёрными от чего-то пальцами и говорил, что «подновляет заплату». Я не знала, о чём он. Я думала, он просто заработался. — Голос её дрогнул. — А потом однажды он не вернулся. И Ровен пришла и сказала, что у него остановилось сердце. Осенью. Хотя это была весна. Я помню, что была весна, за окном цвели те самые яблони. Я помню! Но в бумагах осень. И я перестала понимать, что помню, и согласилась на осень. Так было легче.

Я взяла её за руку. Впервые за много лет по-настоящему, а не мимоходом.

— Тебе тоже переписали, мам.

— Я позволила себя переписать, — сказала она, и в этом «позволила» было всё её горе. — Ровен предложила. Сказала, я сойду с ума, если буду держать в голове две смерти мужа. Сказала, пусть будет одна, тихая, осенняя. И я согласилась. Я выбрала забыть, как он умер на самом деле, потому что помнить было невыносимо. — Она посмотрела на меня, и в глазах у неё стояли слёзы, которых я не видела с самого детства. — Не суди меня, Лиора. Ты не знаешь, каково это — выбирать между правдой, которая тебя убьёт, и ложью, в которой можно жить.

— Знаю, — сказала я тихо. Потому что теперь знала. Кайрен. Дорога. Цена, которую придётся заплатить. — Начинаю знать.

Мы сидели за столом, держась за руки, две женщины из двух линий одного проклятого города, и впервые за девять лет говорили об отце как о живом: о том, каким он был, а не каким его переписали. Она рассказала мне то, чего не было ни в одном коробе. Как он смеялся. Как не умел врать и потому, наверное, так и не научился жить в городе, который только и делает, что врёт. Как однажды принёс мне из «командировки» деревянную лошадку на колёсиках, и я вздрогнула, вспомнив такую же на пороге дома в мёртвом Астэре, у камня с моим рисунком.

— Он возил меня туда, да? — спросила я. — В Астэр. Ребёнком.

— Один раз, — прошептала мать. — Я была против. Он сказал, она должна увидеть, откуда мы, пока город ещё есть. А через несколько лет города не стало, и он стёр тебе память о поездке, и я думала, к лучшему. — Она сжала мою руку. — Там была его мать. Твоя бабушка. Иселла. Она осталась там, Лиора. Когда всё случилось, осталась. Отец никогда не мог себе этого простить.

Иселла. Тёплый голос за дверью, пахнущей тмином. «Смотри на меня, дитя, не на дорогу».

Я не заплакала при матери. Заплакала потом, одна. Но в ту минуту я поняла, что искала не подтверждение и не улики. Я искала это: мать, которая наконец говорит со мной правду, потому что я перестала быть той, за кого решают. Стоило потерять покой, город и, может быть, Кайрена, чтобы вернуть вот это: живой разговор через кухонный стол, где отец снова стал человеком, а не строчкой в двух разных версиях.

— Что ты будешь делать? — спросила мать, когда я собралась уходить.

— То, что не успел отец, — сказала я. — Разорвать цепь. Так, чтобы больше никому не пришлось выбирать между правдой, которая убивает, и ложью, в которой живут.

Она долго смотрела на меня. А потом сделала то, чего я не ждала: сняла с шеи тонкую цепочку с маленьким ключиком, который я всю жизнь считала просто украшением.

— Тогда возьми, — сказала она. — Это от Кальдеров. Ключ хранителя. Я не знаю, что он открывает, мне не сказали. Но отец однажды посмотрел на него так, будто знал. Может, тебе он пригодится больше, чем мне.

Я взяла ключ. Он был тёплым от её кожи. И, выходя из родного дома в переписанный город, я впервые чувствовала за спиной не только мёртвых, которые остались за дверьми, но и живую, которая наконец на моей стороне.

Глава 13. Возвращение

Госпожа Ровен пришла ко мне домой на следующий вечер, впервые на моей памяти. Она никогда не бывала у нас, архив и дом держала врозь, как держала врозь всё, что могло друг друга запачкать. И когда мать впустила её в прихожую, спокойная, ничему не удивившаяся мать из рода Кальдер, я поняла: это не визит. Это то, о чём она предупреждала. Выход, который она обещала. А приходят с таким не в архив, а туда, где человек беззащитнее всего, домой.

— Оставь нас, Сельма, — сказала Ровен матери мягко, и мать ушла на кухню, не споря, как не спорила никогда, и я впервые ясно увидела, что мать давно уже не вполне мать, а тоже отчасти город: покорная, гладкая, надёжная.

Мы остались в гостиной вдвоём. Ровен села и сняла перчатки, впервые при мне. Руки у неё оказались старыми, в пятнах, дрожащими. Не руки часового. Руки уставшей женщины.

— Ты открыла короба, — сказала она. — Все. Я вижу по твоему лицу. Ты знаешь про Иселлу. Про отца. Про Кальдеров. Про меня.

— Знаю.

— Тогда ты знаешь и то, что я делала всё это ради тебя.

— Я знаю, что вы так это называете.

Она кивнула, принимая удар.

— Позволь мне назвать это иначе, — сказала она. — В последний раз. А потом я сделаю то, зачем пришла, и ты меня возненавидишь, и это будет заслуженно. — Она подалась вперёд. — Я держала тебя за руку на похоронах твоего отца. Обоих. На выдуманных осенних и на настоящих, весенних, о которых ты не помнишь, потому что мы с ним решили, что пятнадцатилетней девочке нельзя видеть, как отца забирает дорога. Я носила тебе книги, когда ты болела. Я учила тебя отличать чернильное пятно от повреждения бумаги. Я любила тебя, Лиора, как не сумела полюбить никого своего, потому что своих у меня не случилось. И именно поэтому я не дам тебе повторить путь Иселлы и твоего отца. Я скорее отниму у тебя память, чем отдам тебя дороге.

— Это не ваше решение.

— Сегодня моё, — сказала она, и в голосе снова прорезался часовой. — Я хранитель Вельрона, дитя. Последняя из круга Кальдеров, кто ещё держит. Город дал мне право сделать с тобой то, что делает он сам, если это спасёт линию. И я им воспользуюсь. Ты проснёшься завтра дома. Отец будет девять лет как умер осенью, тихо. Астэра никогда не было. Кайрена Мора никогда не было. Дорога закрыта, ты к ней не привязана, ты в безопасности. Тебе не будет больно. Никогда.

— Отец писал: то, что возвращают взамен памяти, не возвращённое, а нарисованное.

— Твой отец умер, потому что был так же упрям, как ты. — Она встала и подошла ближе, и я почувствовала, как за её спиной сгущается город, не в комнате, а во мне, в висках, знакомой мягкой тяжестью. — Прости меня, Лиора. Я делаю это, потому что люблю тебя. Это худшее оправдание на свете. И единственное, какое у меня есть.

И город хлынул.

Не так, как раньше. Раньше он подкрадывался, сглаживал, подсовывал удобное. Сейчас он шёл открыто, с полного согласия хранителя, стирал не украдкой, а начисто. Я почувствовала, как из меня вынимают неделю. Пожар потускнел. Мёртвая площадь поплыла. Голос Иселлы за дверью стал глуше. Островок, короба, семь имён цепи — всё поехало вбок, ровно, без боли, как санки по накатанному, и вслед за ними, самым последним, самым бережным движением, город потянулся к имени. К серым глазам. К обожжённой руке, за которую я держалась, чтобы не проснуться другой.

К Кайрену.

И вот тут я упёрлась.

Не потому что я сильнее города, я не сильнее. А потому что у меня было двойное дно, как у отцовской шкатулки. Я была кровью двух линий сразу. Хранитель Вельрона правил меня по материнской линии, по праву Кальдеров, но по отцовской я была из основателей Астэра, из тех, на чьей крови стоит другой город, тот, что Вельрону не подчинялся. И когда Ровен потянулась стереть Кайрена, я перестала цепляться за якоря снаружи и впервые нащупала якорь внутри — ту самую вторую кровь, астэрскую, которую город не мог переписать, потому что она принадлежала не ему.