Я повернулась к нему, в тесноте островка, лицом к лицу, так близко, что видела в полутьме каждую линию его усталого лица. И не поцеловала, просто смотрела, и он смотрел, и между нами было не притяжение даже, а что-то тише и прочнее: узнавание. Как узнают на ощупь подлинный документ среди подделок.

— Не исчезай, — сказала я. — Что бы дальше ни было. Найди способ не исчезнуть.

— Постараюсь, — сказал он. Не «обещаю». «Постараюсь». Я уже знала, что своё «постараюсь» он держит железно, а обещаний не даёт, потому что видел слишком много нарушенных. И это тихое «постараюсь» стоило дороже любых клятв.

Он закрыл глаза первым. Я смотрела, как разглаживается во сне его лицо, как уходит из него та постоянная настороженность, с какой он жил все четырнадцать лет, и думала, что таким, спящим и доверчивым, его не видел, наверное, никто с последней ночи в Астэре. Меня укололо странной, незаконной нежностью: мне хотелось, чтобы это лицо было рядом каждую ночь. Чтобы можно было вот так засыпать, зная, что утром он ещё здесь.

И тогда впервые мысль, которую я загнала под штукатурку ещё в кофейне, выбралась наружу и встала передо мной во весь рост.

Пока дорога открыта, Кайрен здесь. Пока Астэр не возвращён, а Вельрон не исправлен, пока цепь висит нерешённой, он приходит ко мне каждую ночь в островок, единственный человек в мире, который меня видит и которого вижу я. А если я и вправду найду способ разорвать цепь, вернуть ему город, дойти до окна Аллена, то Кайрен уйдёт. Домой. К брату. В Астэр, который перестанет быть мёртвым. И я останусь одна в своём вылеченном, обычном Вельроне, среди целых витрин и живых людей, которые никогда не узнают, кого я потеряла.

Мысль была тихой, разумной и оттого особенно мерзкой. Мне ведь не нужно было ничего делать, чтобы удержать его. Наоборот. Мне достаточно было не спешить. Не искать лазейку слишком старательно. Оставить всё как есть: цепь нерешённой, дверь открытой, Аллена в его пустоте. И Кайрен останется со мной. Город не заметит. Никто не заметит. Только Аллен будет держать сердце ещё год, и ещё, и ещё, пока держит, потому что я не поторопилась.

Я лежала в темноте, слушала ровное дыхание спящего человека и впервые по-настоящему поняла, чем город берёт людей. Не страхом и не силой. Он берёт вот этим: тихим, удобным «а можно ведь и не спешить». Вельрон всю жизнь предлагал мне не спешить с правдой. Теперь то же самое я предлагала себе сама, только ценой чужой боли.

— Нет, — сказала я одними губами, в темноту, самой себе. Тихо, чтобы не разбудить.

Я не назвала эту мысль вслух и не рассказала о ней Кайрену. Мне было слишком стыдно. Но я её запомнила, как запоминала теперь всё, что нельзя терять из виду. Потому что уже понимала: если такая мысль пришла однажды, она вернётся. И в следующий раз спорить с ней будет труднее.

Потом уснула и я, рядом с ним, держась за руки, в единственном месте города, где нас не переписывали. И впервые за две недели мне не снилась ни горящая карта, ни мёртвая площадь. Мне снился хлеб с чёрной коркой и тёплая рука с тонким кольцом, и голос, который звал меня домой не в ловушку, а по-настоящему.

А наутро я пошла искать восьмое имя цепи, незаконченную карту города, которому предстояло заплатить за следующий. Я ещё не знала, что найду её быстрее, чем думала, и что рядом с ней узнаю о Кайрене то, чего он не рассказал ни в ту ночь, ни во все предыдущие.

Глава 10. Брат

Незаконченную карту я нашла не в отцовских коробах и не в закрытом фонде. Я нашла её там, где прячут вещь на виду, в рабочем картохранилище второго этажа, среди действующих планов Вельрона, которыми пользовались каждый день: планы канализации, планы освещения, планы застройки новых кварталов. Между ними, в одном тубусе с обычным межевым планом, лежал ещё один лист. И вот он был неправильным.

Я развернула его на столе в пустом картохранилище, и у меня перехватило дыхание.

Это был Вельрон. Мой город: три площади, река, городская стена, башня Совета, кварталы, которые я знала наизусть. Но начерченный так, как была начерчена карта Астэра: на плотной, почти кожаной бумаге, тёмными линиями, которые словно не лежали на поверхности, а прорастали изнутри. И незаконченный. Северная часть города, где стояла старая застава, через которую Кайрен четырнадцать лет пытался уйти, была прорисована подробно. А к югу линии редели, обрывались, растворялись в пустоте листа, как будто чья-то рука начала чертить город и ещё не дошла до конца. По краям бумаги, там, где у карты Астэра чернела обугленная кайма, у карты Вельрона проступала едва заметная тёмная полоса. Кайма только начинала гореть.

— Кайрен, — позвала я тихо. — Иди сюда.

Он подошёл, взглянул, и я увидела, как он бледнеет.

— Это её начали чертить, — сказал он. — Как чертили карту Астэра перед концом. Каждый город цепи оставляет после себя карту. Но карту начинают не после смерти. Её начинают заранее. Пока город ещё жив. Пока он ещё думает, что бессмертен.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что Вельрон уже готовят. — Он провёл пальцем над обугленной каймой, не касаясь. — Смотри, как мало прорисовано. Времени ещё есть. Годы, может, десятилетия. Но карта начата. А начатую карту в этой цепи заканчивают только одним способом.

Я смотрела на свой город, обведённый горящей каймой, и не могла соединить это с тем Вельроном, что жил за окном: тёплым, безупречным, чинящим свои витрины к утру. Город, который я любила, который списывал чужие смерти в «размывы» и «моры», который вырезал сердце Астэра и вшил в себя. И этот город сам был всего лишь очередным звеном. Сегодня пожиратель. Завтра — корм. Он переписывал память жителей, чтобы они не заметили чужих смертей, и не подозревал, что однажды кто-то так же аккуратно спишет в «мор» его собственную.

— Он не знает, — сказала я. — Вельрон не знает, что его чертят.

— Ни один город цепи не знает своей очереди, — ответил Кайрен. — В этом и ужас. Он искренне верит, что бессмертен, потому что помнит только тех, кого пережил, а не тех, кто переживёт его. Он переписал даже собственную смерть, заранее, в будущем времени, и убрал карту в тубус с планами канализации.

Я свернула лист осторожно, будто он мог обжечь, и не вернула в тубус. Спрятала под жакет, к письму отца и карточке. Пусть у города станет одной картой меньше. Пусть заканчивать её будет труднее.

— Значит, дело не только в Астэре, — сказала я. — Даже если мы ничего не сделаем, Вельрон всё равно однажды заплатит. И тот город, который встанет на его месте, тоже. И так без конца.

— Без конца, — подтвердил Кайрен. — Пока кто-нибудь не разорвёт цепь. Твой отец писал: «разорвать, не порвав всех». Я четырнадцать лет думал, что это значит одно: вернуть Астэр, обрушив Вельрон. Отлить обратно. — Он посмотрел на свёрнутую карту у меня под жакетом. — Теперь не уверен, что он имел в виду это.

Мы вернулись в островок под утро, он стал для нас единственным местом, где можно было думать вслух, и я разложила перед собой всё, что у нас было: семь имён цепи, отцовский чертёж сердца, письмо, незаконченную карту Вельрона. Кусочки складывались в картину, от которой хотелось выть. Но одного куска не хватало, и я знала какого.

— Сердце, — сказала я. — Всё держится на сердце. Город живёт, пока оно бьётся. Умирает, отдав его. Рождается, приняв. Чтобы разорвать цепь, надо что-то сделать с сердцем. А про сердце Астэра ты знаешь больше, чем говоришь. — Я посмотрела на него через лампу. — Ты был там, когда его удерживали. Ты сказал, кто-то остался в сердце, чтобы вышел ты. Пора рассказать. Всё, до конца.

Кайрен долго молчал. Потом сел напротив, спиной к каменной стене, и заговорил, глядя не на меня, а в тёмный угол кельи, куда не доставал свет лампы.

— Его звали Аллен, — сказал он. — Мой брат. Старший на восемь лет. Он был хранителем Астэра.

Он произнёс имя так, как произносят слово, которое четырнадцать лет держали за зубами, боясь, что, выпущенное, оно рассыплется.