Фигура в окне опустила руку. И, я готова была поклясться, качнула головой. Медленно, из стороны в сторону. Не «иди сюда». Наоборот. «Уходи».

Свеча в руке Кайрена оплыла до последней трети.

— Он гонит нас, — сказал Кайрен. Голос у него был чужой. — Он не хочет, чтобы я подходил. Он всегда… — Кайрен осёкся. — Он и тогда меня вытолкнул. И сейчас гонит. Даже отсюда.

Я взяла его за руку, не чтобы удержать реальность, а чтобы удержать его.

— Мы вернёмся, — сказала я. — С временем, которого хватит. С тем, что нужно, чтобы не просто смотреть на окно. Но не сегодня. Свеча.

Он не двигался. Он смотрел на окно, и я видела, что он готов пойти через всю площадь, войти в тот дом, подняться по лестнице и остаться там навсегда, ещё одним голосом, ещё одним силуэтом, лишь бы оказаться в одной комнате с тем, кого потерял. Отцовская записка встала у меня перед глазами: «не оставаться дольше свечи».

— Кайрен. — Я повернула его лицо к себе, ладонью, заставив смотреть не на окно, а на меня. — Если ты пойдёшь туда, ты не выйдешь. И тогда некому будет его вернуть. Ты слышишь? Мёртвым ты его не спасёшь. Только живым.

Что-то в нём сломалось и встало на место. Он моргнул и снова стал собой, усталым и живым, а не тем, кто рвётся в закрытую дверь.

Мы стояли близко. Я держала его лицо в ладонях, а он держался за это, как за свечу, как за якорь. В мёртвой тишине сердца чужого города между нами натянулось что-то, чему я ещё не давала имени. Он смотрел на меня так, как не смотрел ещё ни разу: не как на свидетеля, не как на дочь того, кто спрятал карту, а как на человека, который только что вытащил его из нарисованной двери.

Я убрала руки и отступила.

— Не здесь, — сказала я тихо. — И не так. Тебе сейчас нужен не я. Тебе нужно, чтобы вон то окно оказалось дверью, а я оказалась домом. Я не хочу быть ни тем ни другим по ошибке.

Он замер. Потом кивнул, коротко, и в этом кивке не было ни обиды, ни настойчивости, только понимание, от которого стало ещё труднее.

— Ты права, — сказал он. — Прости.

— Не извиняйся. Просто запомни, что я это сказала. На случай, если город попробует переписать и это.

Свеча догорала. Мы повернули назад, вниз по улице, к арке, и на этот раз голос за приоткрытой дверью молчал, то ли город устал, то ли понял, что сегодня меня не возьмёт. Но перед самым спуском, у того дома, откуда тянуло тмином, я всё-таки остановилась. Не чтобы войти. Чтобы посмотреть.

На камне у порога, рядом с деревянной лошадкой, был всё тот же полустёртый детский рисунок мелом. Я наклонилась. И узнала его.

Домик с кривой крышей, а над ним заглавная «А», наклонённая влево, как крыша дома, который вот-вот упадёт. Так рисовала «А» я. Так, я помнила теперь, учил рисовать её отец, здесь, на этом камне, присев рядом со мной на корточки, водя моей рукой, а над нами, во втором этаже, тянуло тмином, и женский голос звал нас обоих к ужину.

Я была здесь. Ребёнком. В городе, которого нет ни в одном реестре Лаверии. Отец приводил меня в Астэр, и голос за дверью, зовущий меня по имени, знал меня потому, что когда-то был мне не чужим.

— Кайрен, — сказала я, выпрямляясь, и услышала, что голос у меня такой же чужой, каким был у него на площади. — Я здесь была. Я правда здесь была.

Свеча погасла у самой арки.

За аркой, прежде чем шкаф затворился, я успела оглянуться, один раз, вопреки всему, что говорил мне детский голос. В далёком окне у башни всё ещё горел свет, и фигура всё ещё стояла, глядя нам вслед.

Потом мы шагнули назад, в островок, в сырой знакомый воздух нижнего фонда. Я опустилась на выжженный пол, и меня трясло, а Кайрен сидел рядом, не касаясь, потому что теперь была моя очередь смотреть в закрытую дверь, а ему выпало сторожить, чтобы я в неё не вошла.

Я сидела так, пока дрожь не унялась.

— Я там была, — повторила я, когда снова смогла говорить. — Ребёнком. Рисунок на камне рисовала я. Отец водил моей рукой. И голос за дверью, который звал меня по имени, он знал меня. Он звал не чужую девочку. Он звал внучку, или дочь, или… — Я осеклась. — Кайрен, кто может звать меня по имени из мёртвого города, которого я не помню?

— Тот, кто знал тебя до того, как тебя заставили забыть, — сказал он. — В Астэре было много Эйфенов. Твоя семья не просто бывала там. Твоя семья была оттуда.

Я хотела спросить, откуда он это знает, и снова уткнулась в его молчаливое «сейчас это неважно», которое он не произнёс вслух, но которое встало между нами так же ясно, как каменная стена вставала в фонде. Он опять что-то знал обо мне и молчал. Тогда я слишком устала, чтобы давить. Я запомнила это, как запоминала теперь всё, и отложила.

— Голос пах тмином, — сказала я вместо этого. — Как хлеб из дома у порога с моим рисунком. Это был тёплый голос. Женский. Он не хотел мне зла, я чувствую. Он звал меня домой.

— Тем он и опасен, — тихо сказал Кайрен. — Город берёт не страхом. Страх мы умеем не слушаться. Он берёт любовью. Голосом, который звал тебя домой в детстве. Дверью, за которой брат. Отцом за кухонным столом. Всем, от чего невозможно отвернуться. — Он посмотрел на закрытый шкаф, за которым лежала дорога. — Астэр не злой. Он мёртвый и одинокий, и он зовёт тех, кого любил, потому что больше ему некого звать. Это хуже злого. Злому легко сказать «нет».

Мы поднялись из фонда под утро, тем же подземным ходом к старому колодцу на заднем дворе, и вынырнули в серый рассвет обычного города, с мокрым асфальтом, первыми маршрутками, дворником, скребущим бордюр. Двоемирие: за минуту до этого я стояла на мёртвой площади под остановившимися часами, а теперь мимо меня бабушка вела в садик ребёнка в жёлтом дождевике, и оба они не знали, что под их ногами, за тонкой плёнкой обычного, лежит другой город и зовёт кого-то по имени.

У колодца мы задержались. Не хотелось так сразу расходиться по разным мирам, он в свой невидимый, я в свой обычный.

— Там, на площади, — сказал Кайрен, глядя не на меня, а на светлеющее небо, — я едва не пошёл к тому окну. Ты остановила. Взяла моё лицо в ладони и не дала. — Он помолчал. — За четырнадцать лет меня никто не останавливал. Некому было. Я привык, что если рвусь в закрытую дверь, то один, и удержать себя должен сам. А ты просто… взяла и удержала.

— Ты сделал бы то же самое.

— Я и сделал. Дважды. У порога и когда падал стеллаж. — Он наконец повернулся ко мне. — Я к тому, что не привык. Что кто-то держит меня, а не я кого-то.

Между нами снова натянулось то, чему я не давала имени, то же, что на мёртвой площади, только без спешки и без того окна за спиной. Рассвет, мокрый двор, запах дождя и близко его усталое лицо с потемневшей царапиной. Я могла бы шагнуть. Он бы не отстранился, я это знала.

Я не шагнула.

Не потому, что не хотела. Потому что не была уверена, а вдруг это всё ещё благодарность утопающего, вдруг он тянется не ко мне, а к берегу, к которому я его случайно прибила. Я слишком долго распознавала фальшивые бумаги, чтобы обмануться даже теперь, даже когда очень хотела, чтобы это было правдой.

— Иди, — сказала я. — Тебя не должны видеть у архива днём. Даже как препятствие.

— Меня и не увидят.

— Я увижу.

Он чуть улыбнулся, той же тенью улыбки, что и всегда, и ушёл вдоль стены в утро, которое обтекало его, не замечая. Я смотрела вслед, повторяя про себя его имя, чтобы удержать, и думала, что теперь мне придётся удерживать не только его в своей памяти, но и себя от того, чтобы шагнуть к человеку, которого город в любую ночь может стереть.

Дома мать спросила, где я была всю ночь. Я сказала, что на работе, аврал с оцифровкой. Она поверила, потому что город уже приучил её не удивляться моим отлучкам. И, глядя, как она спокойно наливает мне чай, я впервые подумала: а её кто звал по имени? Что стёрли из неё? И знает ли она сама, из какого города наша семья на самом деле.

Я не спросила. Ещё не была готова услышать ответ. Но нить запомнила и не отпустила.

Глава 8. Карты мёртвых городов