Семь имён отцовской цепи не давали мне покоя, и я решила сделать то, что умела лучше всего: проверить их по документам. Отцовским коробам я уже верила. Теперь мне нужны были официальные реестры Вельрона, потому что если город и вправду переписывал историю, то интереснее всего было не то, что он вписал, а то, что вычеркнул. Отсутствие оставляет след не хуже присутствия. Пустая полка в описи говорит громче полной.

Мы работали в верхнем читальном зале, на виду, среди бела дня: я давно поняла, что прятаться опаснее, чем прятать. Одинокая архивистка, обложенная реестрами, никого не удивляла. Госпожа Ровен, проходя мимо, лишь коротко взглядывала на меня и шла дальше, успокоенная тем, что видела: я работаю с бумагами, а не с человеком, которого нет.

Кайрен сидел напротив и подавал мне тома левой рукой, правую он всё ещё берёг. Читать он по-прежнему не умел так, как я, зато умел другое: чувствовать, где страница «толще», чем должна быть. Он проводил ладонью по развороту, закрыв глаза, и говорил: «здесь». И почти всегда там оказывался шов.

Мереван нашёлся первым. Точнее, не нашёлся. В общем географическом реестре Лаверии его не было, как не было Астэра. Но в старом реестре податей, толстом, скучном, из тех, что переписывают редко, потому что их никто не читает, за один давний год значился «сбор с рыбных промыслов города Мереван», а через несколько лет тот же промысел числился уже «за побережьем, отошедшим к Вельрону после размыва». Город исчез между двумя строчками податной книги, и вся его смерть уместилась в слово «размыв».

— Море его не размывало, — сказала я тихо. — Его размыл Вельрон. Забрал промысел, забрал берег, забрал само имя и списал всё на воду.

— Как Астэр списали на «уничтожение», — отозвался Кайрен. — Одно тихое слово в реестре, и переспрашивать больше некому.

Мы шли по цепи звено за звеном, и каждое подтверждалось этим страшным способом, через дыру. Иремас в реестрах значился «оставленным из-за оскудения земель». Тавель — «присоединённым после мора». Корлунд «выгорел и в прежних границах не восстановлен». Дорвен, шестой в отцовском столбце, «запустел после закрытия рудников» ровно в те годы, когда, если верить датам, поднимался Астэр. Седьмого, Астэр, город записал одним словом: «уничтожен».

Одно звено так и осталось без имени. В списке дорог Лаверии за ним значился только тракт «к бывшему поселению»: название город отнял вместе с жизнью, и даже отец не сумел его дознаться, оставив в строке пробел. Я пообещала себе, что дознаюсь. Позже, когда будет чем.

Семь городов. Семь способов записать «его больше нет» и ни в одной строке не написать правду: что его забрали, чтобы жил следующий. И над каждой могилой, аккуратно, официально, с печатью, вставало процветание того города, что шёл по цепи за ней.

Я выписывала это в свою тетрадь, не в рабочий журнал архива, который город переписал бы, а в личную, которую носила с собой, и с каждым именем мне становилось холоднее. Потому что вырисовывалась не череда несчастий, а порядок. Закономерность. Город умирал, и ровно тогда соседний начинал цвести. Мор, размыв, оскудение: беды не приходили сами. Они приходили по расписанию, всякий раз кормя собой следующего.

— Твой отец назвал это цепью, — сказал Кайрен, глядя на мою тетрадь. — Но цепь — это когда звенья просто соединены. А тут… — он поискал слово, — тут каждое звено выковано из предыдущего. Расплавили одно, отлили другое.

— Тогда должно быть и первое звено. С которого всё началось.

— И последнее. — Он посмотрел на меня. — То, которое ещё не расплавили.

Я не ответила. Мысль была слишком велика, чтобы произносить её в читальном зале, среди студентов и скрипа стульев. Если цепь настоящая, если каждый город живёт, пожирая предыдущий, то у любого звена есть не только прошлое, но и будущее. И Вельрон, процветающий, безупречный, с целыми витринами и живыми несчастьями, переписанными в счастья, был не последним звеном цепи. Он всего лишь нынешнее.

Тогда-то город и ударил.

Я потянулась за следующим томом и не вспомнила, зачем сижу в читальном зале, обложенная реестрами податей. Это накатило не постепенно, как в прошлые разы, а разом, тяжёлой мягкой волной. Зал вокруг стал слишком обыкновенным, стул напротив слишком пустым, тетрадь под рукой слишком странной, исписанной именами городов, которых не бывает. «Ты переработала, — сказал мне город ласково, изнутри. — Ты просто устала. Здесь никого нет. Ты всегда работаешь одна. Ты всегда была одна». И это было так удобно, так спокойно, что я почти поверила.

— …Лиора.

Голос донёсся издалека. Я подняла глаза и увидела напротив мужчину, незнакомого, тёмноволосого, с тонкой царапиной на щеке, и не поняла, кто он и почему сидит за моим столом. Внутри шевельнулась вежливая тревога: чужой человек, слишком близко, а зал вокруг пустеет, и никто не смотрит в нашу сторону, будто нас двоих здесь нет.

— Простите, — сказала я холодно, отодвигаясь. — Мы знакомы?

Что-то мелькнуло в его лице, я уже видела это однажды, боль, которую слишком долго держат под замком, и он не потянулся ко мне, не схватил за руку, как раньше. Он сделал труднее. Он убрал руки со стола, показал пустые ладони и сказал очень тихо, очень ровно:

— Нет. Не тянись ко мне, если не помнишь. Просто прочти свою тетрадь. Последнюю строку.

Я опустила глаза на раскрытую тетрадь. Моим почерком, чернилами, которые не выцвели, было написано: «Кайрен Мор. Я его помню. Если читаю это и не помню, город лжёт».

Я перечитала. Раз. Другой. И между второй строкой и третьей, в узкой щели между забвением и словом, память вернулась, не рывком, как раньше, а как возвращается имя, которое вертелось на языке: сначала пусто, потом всё сразу. Пожар. Карта. Мёртвая площадь. Голос за дверью. Свеча. Его лицо в моих ладонях на мёртвой площади.

— Кайрен, — выдохнула я.

— Здесь, — сказал он.

И тогда я испугалась по-настоящему. Не города, к нему я притерпелась. Я испугалась той лёгкости, с какой он вычеркнул из меня целого человека. Не воспоминание о событии, а само его существование. Секунду назад Кайрен был для меня чужим, к которому я обращалась на «вы» и от которого отодвигалась, и это заняло у города один вдох. Завтра он сотрёт глубже. Послезавтра я не поверю собственной тетради, решу, что записала бред от усталости. А потом однажды его не станет во мне совсем, и я буду жить дальше, спокойная, целая, одинокая, и никогда не узнаю, что кого-то потеряла.

Эта мысль оказалась невыносимее любой логики.

Я встала, обошла стол, быстро, пока не передумала, пока город снова не влез между нами, наклонилась и поцеловала его.

Я вцепилась в него так же, как цеплялась в его запястье в первую ночь, чтобы удержать не реальность, а его самого, вписать его в себя глубже, чем достаёт рука города, тем единственным, что город не сумеет назвать усталостью и списать на переработку. Его губы были тёплыми и удивлёнными, и на одно мгновение он ответил, а потом отстранился. Мягко. Взял меня за плечи, отстранил на длину рук и посмотрел мне в лицо так внимательно, будто читал документ на подлинность.

— Нет, — сказал он. — Не так.

— Он тебя стирал.

— Знаю. Я почувствовал, как ты смотрела сквозь меня. — Он не отпустил мои плечи. — Поэтому и говорю: нет. Ты сейчас не меня целуешь. Ты затыкаешь дыру, которую он в тебе прорезал. Я не хочу быть затычкой, Лиора. Даже твоей.

— А если для меня это одно и то же?

— Тогда завтра, на трезвую голову, ты пожалеешь. А я не хочу, чтобы ты жалела о единственном, что город не сможет у тебя отнять. — Он чуть ослабил хватку, но не отпустил. — Я слишком долго был тем, в кого входят, чтобы вернуться домой. Дверью. Способом. Я не хочу быть дверью и для тебя.

Я стояла, наклонившись к нему, задыхаясь, злая на город, на него, на себя, и понимала, что он говорит мне ровно то, что я сказала ему на мёртвой площади: что не хочу быть ни дверью, ни домом по чужой ошибке. Он запомнил. Город не переписал ему это. И теперь возвращал мне мои же слова, честно, в самый неподходящий момент, как умел только он.