— Я не смогу, — сказала я. — Довести тебя до сердца и отпустить. Своими руками. Не смогу, Кайрен.

— Сможешь. — Он сказал это без жалости, и это было милосерднее любой жалости. — Потому что ты не тот человек, который сможет жить иначе. Останься мы — и ты будешь помнить меня каждый день. И каждый день помнить цену. Через год ты возненавидишь меня за то, что я согласился. Через пять — себя. Я слишком долго был тем, ради кого другой остался в горящем городе. Я знаю на вкус, как это — жить чужой жертвой. Я не сделаю этого с тобой. Я не хочу быть ценой, за которую ты себя возненавидишь.

Я сползла на пол, к его коленям, потому что ноги не держали, и плакала уже тихо, вычерпанно, как плачут, когда спорить больше не о чем.

— Тогда обещай мне хотя бы одно, — сказала я. — Что до самого конца ты не будешь делать вид, будто тебе легко. Не строй лицо. Не будь спокойным ради меня. Дай мне видеть, что ты тоже не хочешь. Что тебе тоже есть что терять. Иначе я не выдержу.

— Обещаю, — сказал он. И это было первое «обещаю» за всё время, что я его знала: он не сказал «постараюсь». — Мне есть что терять, Лиора. Впервые за четырнадцать лет мне снова есть что терять. Не строй лицо и ты. Договорились?

— Договорились.

— Я тебя ненавижу, — сказала я ему в колени, потому что больше сказать было нечего, а молчать было нельзя.

— Знаю, — сказал он, и в голосе у него наконец дрогнуло то, что он до сих пор прятал. — Это тоже способ помнить. — И, помолчав, тише: — Спасибо, что не отпустила меня легко. Легко отпускают то, чего не любили. С тем, как ты за меня держишься, мне будет чем греться в двери.

Я не ответила. Я держалась за его руку и запоминала её — рубцы, тепло, тяжесть, — потому что это было единственное, что город не мог у меня отнять, и единственное, что я собиралась отдать сама. Своими руками. Ради всех тех, кто спал в метро и за освещёнными окнами и не знал, что живёт внутри чудовища.

Это и есть, поняла я в ту ночь, самая тяжёлая правда, какую я потом буду хранить в архиве вместе со всеми остальными. Не та, что город лжёт. А та, что иногда любить по-настоящему — значит отпустить в закрытую дверь того, кого мог бы оставить себе.

В ту последнюю ночь перед моим отъездом в столицу мы почти не спали.

Не потому, что боялись, хотя боялись, конечно, оба, каждый своего. А потому, что оба знали: считаных дней, может быть, часов, осталось у нас вот такого, простого, человеческого, когда его видно, когда можно держать за руку, когда он ещё он, а не город. Мы лежали в тесной комнате у стены, и я слушала его дыхание и запоминала его, как запоминают то, что скоро придётся отдать.

— Когда вернёшься из столицы с именем, — сказал он в темноту, — сразу в островок. Не домой, не к матери. Дорога к сердцу будет готова. Пойдём вместе. И там решим. Оба.

— Оба, — сказала я.

Мы снова солгали друг другу этим словом и снова оба это знали. Он уже решил, что станет городом. Я слышала это в том, как ровно он произнёс «пойдём вместе»: так говорят не о совместном решении, а о совместном пути к тому, что решил один. А я уже решила, что не позволю, и молчала так же ровно, чтобы он не услышал.

— Знаешь, что самое несправедливое? — сказала я. — Мы наконец нашли способ, при котором не умирает никто. Ни Вельрон, ни его люди, ни твой Астэр. Ни один город. Отец искал это всю жизнь. И оказалось, цена всё равно есть. Просто теперь её платит не город, а один из нас.

— Так всегда, — сказал Кайрен. — Цепь брала жертву силой, у того, кто не выбирал. Мы хотя бы выбираем сами. Раньше я не видел в этом разницы. А теперь вижу: когда выбираешь сам, это уже не совсем жертва. Это последнее, что у тебя по-настоящему своё.

— Красиво говоришь для человека, который собрался умереть.

— Не умереть, — поправил он тихо. — Остаться. Это разные вещи. Я четырнадцать лет умирал каждую ночь перед закрытой дверью. А остаться в живом городе, который снова примет людей, ради которого ты вернула имя, это не смерть, Лиора. Это первое, что похоже на дом, за все эти годы.

Я не стала спорить. Не потому, что согласилась, а потому, что берегла силы для настоящего спора, того, что ждал нас у сердца, где я собиралась встать в дверь вместо него. Пусть думает, что убедил. Пусть спит спокойно эту последнюю ночь. Я подарю ему хотя бы это: уверенность, что всё решено так, как он хочет.

Под утро он всё-таки задремал, впервые без готовности вскочить, а я лежала, смотрела в серый потолок и повторяла про себя не фразу-якорь, а простое, тихое: запомнить. Его дыхание. Тяжесть руки. Как он говорит «постараюсь» вместо «обещаю». Запомнить всё, потому что скоро я останусь единственной, кто помнит его человеком, а не городом. И это будет моя работа до конца жизни — помнить. Свидетель открывает и уходит живым, а потом всю жизнь помнит. Так, кажется, всегда было устроено в моём роду. Я просто узнала об этом позже других.

Когда рассвело, мы встали и, не сговариваясь, не стали прощаться словами. Слова город умеет переписывать. Мы просто вышли вместе в серое утро и пошли к северной заставе, туда, где четырнадцать лет его заворачивала дорога и где сегодня мне предстояло уйти по ней одной. Он нёс мою сумку до самого поворота, хотя со стороны казалось бы, что она плывёт по воздуху сама: для всех, кроме меня, его рук не существовало. Мне было всё равно, кто и что подумает. Пусть город видит: этого человека кто-то помнит, и этого у него уже не отнять.

Глава 15. Центральный архив

Мы расстались на рассвете у старой заставы, там же, где встретились в то первое утро, когда я пришла проверить, помню ли его имя.

План был прост и оттого страшен. Имя Астэру нужно было вернуть в том единственном месте, куда не дотягивалась рука Вельрона, — в Центральном архиве Лаверии, в столице, где хранят историю всех городов сразу и где ложь одного города тонет среди правды остальных. Туда мог поехать только человек, а из нас двоих выехать из Вельрона мог только один. Кайрен был заперт четырнадцать лет. Город заворачивал его у любых ворот. Я нет. Я была дочерью хранителей по матери и дочерью основателей по отцу, и город не мог ни удержать меня как свою, ни отпустить как чужую. Я проскальзывала в щель между двумя своими кровями.

— Ты вернёшь имя, — сказал Кайрен, и в сером свете его лицо было спокойным, слишком спокойным, тем спокойствием, которое я научилась не путать с миром в душе. — А я подготовлю дорогу к сердцу. Встретимся в островке, когда ты приедешь. И тогда пойдём к Аллену. Оба.

— Оба, — сказала я.

Мы оба лгали и оба знали это. Он собирался, пока меня нет, найти способ дойти до сердца первым и стать основателем в одиночку, чтобы мне не пришлось выбирать. Я собиралась вернуться быстрее, чем он рассчитывает, и не дать ему. Мы попрощались как люди, уверенные, что скоро увидятся, и обнялись как люди, знающие, что, может быть, нет. В этом объятии было всё, о чём мы не говорили вслух: и прошедшая ночь, и война за право заплатить, и понимание, что кто-то из нас лжёт удачнее.

— Помни меня, — сказал он мне в волосы. — Что бы ни случилось в столице. Что бы город ни делал. Просто помни.

— Всегда, — сказала я. — Ты же знаешь. Меня нельзя переписать.

И пошла за ворота, на тракт, по которому он не мог сделать и десяти шагов.

Вельрон не хотел меня отпускать.

Он не заворачивал меня, как заворачивал Кайрена, — со мной он не мог так, я была наполовину его. Он делал хуже. Он уговаривал. Первую версту тракт шёл прямо, поля серели в тумане, всё было обыкновенно. А потом обыкновенность стала слишком плотной. Я поймала себя на мысли, что не помню, зачем иду в столицу. «Ты едешь по делам архива. Ты вернёшься к вечеру. Тебе незачем так далеко». Дорога под ногами делалась всё привычнее, всё уютнее, и с каждым шагом цель размывалась, как размывались чернила в переписанном журнале. Город не строил стену. Он вынимал причину идти.

Я остановилась посреди тракта, достала из кармана карточку — «Население: 2. Эйфен, Лиора» — и застёжку Кайрена с кругом и четырьмя дорогами, и сжала обе в кулаке до боли.