Я не ответила. На такие слова не отвечают, а других у меня всё равно не было. Мы сидели в островке, куда не дотягивался ни город, ни его доброта, и молчали, и это молчание было полнее любого разговора за прошедшие дни.

А завтра нам предстояло открыть дверь, которую отец велел не открывать в одиночку, и выйти на дорогу, на которую чей-то голос в моём детстве запретил мне даже смотреть. Я знала, что это опасно. Знала, что оттуда можно вернуться не прежней. Если вернуться вообще. И всё равно впервые за много лет я засыпала не с тем, чего боюсь, а с тем, чего жду.

Это пугало меня сильнее всякой дороги.

Глава 7. Первый переход

Дорогу мы открыли на четвёртую ночь, в глубине фонда, там, где город до нас не дотягивался.

Условия отцовской записки я знала уже наизусть: только из островка, только вдвоём, кровь свидетеля на печать, не оставаться дольше одной свечи, не отвечать на голоса по именам. Но была там ещё одна строка, которую я прежде пропускала, а теперь, перед самым переходом, прочла заново. Ниже всех условий, отдельно, подчёркнутое дважды: «Помни, что Астэр не спасён. Он только не до конца погиб. Разница меньше, чем кажется».

Я перечитала это трижды и трижды пожалела, что вообще научилась читать.

— Не оставаться дольше свечи, — сказала я. — У нас есть свеча?

Кайрен достал из кармана огарок, короткий, оплывший, обгоревший с одного конца.

— Из Астэра, — сказал он. — Единственное, что я вынес оттуда, кроме ожогов. Четырнадцать лет носил и не знал зачем. Теперь знаю. Она горит ровно столько, сколько город позволяет чужому в себе пробыть.

Мы поставили огарок на выжженный пол островка, у восточного шкафа с резной картой на дверце. Я приложила к выемке карточку, произнесла «Астэр» и, помедлив, сделала то, чего требовала отцовская записка: провела остриём рабочего ножа по подушечке большого пальца и прижала палец к центру печати, к кругу с четырьмя дорогами.

Кровь свидетеля легла на камень.

Резные линии вспыхнули, не серым, лунным светом, как раньше, а тёплым, янтарным, тем самым, каким горело окно в моём видении. Дверца шкафа отворилась, но за ней больше не было ни свёртка, ни полки. За ней был проём. Низкая арка в глухой стене, которой не могло быть, а за аркой улица, уходящая в гору.

Кайрен зажёг свечу от лампы.

— Отсюда я иду первым, — сказал он. — И, что бы ты ни увидела, не отвечай тем, кто позовёт тебя по имени. Даже если это будет голос, который ты любишь. Особенно если такой.

Мы шагнули в арку.

Астэр встретил нас тишиной, которой не бывает в живых городах.

Я выросла в Вельроне и думала, что знаю ночную тишину. Но ночной Вельрон дышал: капал дождь, скрипела древесина, где-то далеко лаяла собака, город спал, но был жив. Астэр не дышал. Он стоял. Улица поднималась в гору между двумя рядами каменных домов, точно такая, как в моём сне, узкая, мощённая стёртым булыжником, и на ней не было ни ветра, ни звука, ни движения. В окнах не горел свет, кроме одного, далёкого, у башни. Небо над городом было ровного тёмно-серого цвета, без луны и звёзд, будто кто-то нарисовал его одним взмахом и забыл дорисовать светила.

И всё же город не был мёртв так, как мертвы руины. Дома стояли целыми. За тёмными стёклами угадывалась утварь, занавеси, накрытые к ужину столы. На пороге одного дома лежала брошенная детская игрушка, деревянная лошадка на колёсиках, и рядом с ней, на камне, ещё виднелся полустёртый мелом рисунок, какие рисуют дети. Астэр выглядел не как город, который разрушили, а как город, из которого все вышли одновременно, посреди дня, и не вернулись.

— Это память, — тихо сказал Кайрен, и голос его в мёртвой тишине прозвучал слишком громко. — Не настоящие дома. То, чем город их помнит. Не трогай ничего. И держись рядом.

Мы пошли вверх по улице, и свеча в руке Кайрена горела ровно, не колеблясь, потому что здесь нечему было её колебать.

Чем выше мы поднимались, тем отчётливее я чувствовала неправильность этого места. Не угрозу, а что-то тоньше. Астэр помнил своих жителей слишком хорошо. У одной двери воздух был тёплым, как от недавно прошедшего человека. Из приоткрытого окна тянуло запахом хлеба, не миндального, другого, с тмином, и я поймала себя на том, что этот запах кажется мне знакомым, хотя я никогда его не знала. В глубине переулка мелькнула тень, не фигура, а именно тень, отброшенная тем, кого уже нет, прошла по стене и растаяла. А потом я услышала голоса.

Они шли отовсюду и ниоткуда, обрывки, осколки. Женщина звала кого-то к ужину. Двое мужчин спорили о цене на зерно. Ребёнок смеялся. Всё это звучало не как эхо и не как призраки, а как страницы, которые перелистывает ветер, вырывая по фразе из каждой. Город проговаривал сам себя, чтобы не забыть, что когда-то был живым.

— Лиора, — позвал один из голосов.

Я остановилась.

Голос был женский, тёплый, и он звал меня по имени из-за приоткрытой двери справа, той самой, от которой тянуло тмином. Я знала этот голос. Не могла знать и знала. Он звал меня так, как зовут домой ребёнка, заигравшегося на улице до темноты, с той особой любящей укоризной, от которой внутри что-то сжимается.

Я шагнула к двери.

Кайрен перехватил меня за руку, здоровой, крепко.

— Нет, — сказал он тихо. — Не отвечай. Не входи.

— Я знаю этот голос.

— Знаю, что знаешь. Поэтому и говорю: нет. Город берёт самое любимое. Мне он звал брата. Тебе зовёт… — он вгляделся в моё лицо, — кого-то, кого ты не помнишь, что помнишь. Если ты откликнешься по имени, он впишет тебя сюда, как вписал остальных. Ты станешь ещё одним голосом за дверью.

Голос позвал снова, «Лиора, ну где же ты», и я почувствовала, как ноги сами делают полшага вперёд, как рот раскрывается, чтобы ответить: «иду». Кайрен сжал мою руку сильнее, и я вцепилась в его запястье в ответ, как цеплялась в читальном зале, за единственное, чего этот город не мог переписать, за чужую печать поверх чужих ожогов.

— Свеча, — сказал он. — Смотри на свечу. Не на дверь.

Я посмотрела на огарок. Он оплыл уже наполовину. Половина нашего времени сгорела, пока я стояла и слушала голос, которого не должна была знать.

— Пойдём, — сказала я, и голос мой сорвался. — Пойдём отсюда, пока я слушаю тебя, а не его.

Мы пошли дальше, быстрее теперь, вверх, к башне и единственному горящему окну. Голос за спиной звал меня, пока не растаял, и я запретила себе оборачиваться, как запрещал мне чей-то голос в детстве: не смотри на дорогу.

Площадь у башни была сердцем города. Я поняла это, едва мы вышли на неё, не по величине, а по тому, как здесь сгущалась тишина. Башня стояла посреди пустой площади, приземистая, с часами, остановившимися без семи полночь, те самые часы из моего сна, те самые, что я видела в видении в горящем фонде. А в доме напротив башни, во втором этаже, горело окно. Единственное живое, тёплое, янтарное окно во всём мёртвом городе.

Кайрен остановился, не доходя до площади. Свеча в его руке дрогнула, впервые за весь путь.

— Оно, — сказал он одними губами.

В освещённом окне стояла фигура.

Отсюда, снизу, я по-прежнему не могла разглядеть лица, только силуэт, тёмный на янтарном фоне, человеческий, неподвижный. Тот же, что в видении. Тот, кто поднял ладонь к стеклу и постучал изнутри. Тот, из-за кого Кайрен впервые заговорил со страхом.

— Кто это? — спросила я шёпотом.

Кайрен не ответил. Он смотрел на окно так, как смотрят на то, что четырнадцать лет считали потерянным и вдруг увидели живым: с ужасом, надеждой и виной, слитыми в одно нестерпимое выражение. Фигура в окне медленно подняла руку, не к нам, а к стеклу, ладонью, и я узнала этот жест. Тот же самый. И у Кайрена вырвался звук, которого я от него ещё не слышала, короткий, сдавленный, из тех, что человек не хочет выпускать, но не может удержать.

— Кайрен, — сказала я. — Кто там?

— Тот, кто держал дверь, — выговорил он наконец. — Тот, кто остался, чтобы вышел я.