Странно, но злобы на Кайрена во мне почти не осталось. Осталась усталость и горькая ясность. Он оказался ещё одним, кто решал за меня. Но он единственный, уходя, пообещал больше так не делать. Все прочие, любя меня, отнимали у меня правду. Он один, уходя, отдал её обратно.

Я убрала письмо, задула лампы и поднялась в обычный город. Мне предстояло сделать самое трудное: узнать оставшееся не из отцовских коробов, а от живых. От матери. От Ровен. От тех, кто двадцать лет решал, какую правду я заслуживаю, и посмотреть им в глаза, зная столько, что молчать дальше они уже не смогут.

Я потеряла человека, которому поверила. Взамен я получила то, чего не было у меня всю жизнь: право узнать себя без чужой редактуры.

Это был плохой обмен. Но впервые мой собственный. И я больше не собиралась быть той, за кого решают. Даже ценой одиночества. Даже ценой него.

Глава 12. Кровь двух линий

Три ночи я не спускалась в фонд. Не потому, что боялась встретить Кайрена, он ушёл, и я знала, что он держит слово, а потому, что впервые за неделю мне надо было побыть без него. Всю жизнь за меня решали, что мне помнить. Теперь я собиралась вспомнить сама, и не хотела, чтобы рядом стоял человек, готовый в любую секунду решить, что вот этого мне лучше не знать.

На четвёртую ночь я вернулась в островок одна.

Отцовские короба ждали меня там, где мы их оставили, за истончённой стеной, — девять штук с выжженной меткой Астэра. Два мы уже вскрыли вместе с Кайреном: в первом лежала цепь мёртвых городов и письмо мне, во втором — устройство цикла. Оставалось семь. Я расслаивала их крышки одну за другой, всю ту ночь, при свете двух ламп, и читала вслух, в пустоту, потому что вслух держалось крепче, а держать теперь приходилось самой.

Отец собрал в этих коробах не историю городов. Он собрал историю нас. И чем дальше я читала, тем яснее понимала, почему он спрятал её в самом глубоком островке, за двойной склейкой, под меткой мёртвого города. Не потому, что боялся за бумаги. Потому что боялся за меня. Эту правду нельзя было оставить там, где до неё дотянулся бы город. И, кажется, там, где до неё слишком рано дотянулась бы я.

Третий короб выбил у меня почву из-под ног прежде, чем я поняла, что стою на краю.

В нём лежала родословная. Не та выглаженная, что мне выдали в читальном зале, а настоящая: с заусенцами, с вычеркнутыми и вписанными обратно именами, с пятнами и приписками на полях. Я читала её, как читают чужую, привычно, профессионально, отмечая подчистки, и не сразу заметила, где перестала быть чужой.

Эйфены не были старой архивной семьёй Вельрона.

Эйфены основали Астэр.

Я перечитала строку трижды, ища ошибку, подчистку, чужую руку, как искала их всю жизнь в чужих документах. Ошибки не было. Наш род заложил тот город при рождении, вложил в его сердце первую силу, дал ему первое дыхание. Основатели. Поколения Эйфенов жили в Астэре, у арочных окон, среди улиц, пахнущих хлебом с тмином, тех самых улиц, по которым я шла с Кайреном в мёртвом городе и узнавала запах, не понимая откуда. Я узнавала его по крови. Это был запах дома моих предков.

А когда над Астэром сгустилась его очередь в цепи, часть семьи ушла в соседний Вельрон, увезя дом, который позже стал архивом, и знание, которое позже стало проклятием. Ушли, чтобы род не сгорел вместе с городом. Мой отец родился уже здесь. Но кровь его была астэрской, кровью основателей. Вот почему карта отзывалась на неё. Вот почему он всю жизнь воевал с городом, выросшим на костях его настоящего дома. Он не выбирал эту войну из принципа. Он воевал за свой дом, буквально.

Я отложила родословную и несколько минут просто сидела, глядя на выжженный пол. Меловой домик на камне у порога. Наклонённая «А». Отец, приведший меня туда учиться её рисовать. Он не показывал мне достопримечательность. Он приводил меня домой, пока дом ещё был.

А потом я открыла четвёртый короб. И тогда пол разошёлся окончательно.

Четвёртый короб был про мать.

Её девичья фамилия была Кальдер. «Служили при Совете», сказала она мне тем утром за кашей, буднично, не подозревая, что вкладывает мне в руки ключ. Кальдеры служили Вельрону не за жалованье. Они были его людьми, не хранителями сердца, как Аллен в Астэре, но теми, кто стоит рядом с властью города и помогает ему держаться. Родом, который из поколения в поколение знал про цикл. Знал и выбирал молчать. Знал про мёртвые города под названиями улиц и подписывал «размыв». Знал, чем платит Вельрон за целые витрины, и следил, чтобы жители спали спокойно.

В отцовских записях я нашла имя Ровен. Рядом с именем матери. С пометкой на полях, отцовской рукой: «К.» Кальдер. Круг Кальдеров. Хранители Вельрона.

И вот тут я перестала дышать, во второй раз за ночь.

Потому что теперь у меня было по родословной в каждой руке. В левой — Эйфены, основатели Астэра. Города, который убили. В правой — Кальдеры, хранители Вельрона. Города, который убил.

Отец — из тех, кого сожрали. Мать — из тех, кто помогал жрать. А я — их дочь. Ребёнок жертвы и ребёнок палача сразу, в одной крови.

Меня замутило. По-настоящему, физически, как не мутило ни от одного видения. Потому что видения приходили снаружи, а это было внутри, в крови, в самой ткани, из которой я сделана. Я всю жизнь считала себя человеком со стороны, случайно попавшим под руку. Архивисткой, которую впутали. А оказалось, меня не впутывали. Меня вывели. Как выводят породу. Основателя и хранителя, жертву и палача, Астэр и Вельрон свели в одном браке ради одного ребёнка, в котором сойдутся обе крови. Ради меня.

Я не была свидетелем цепи. Я была её замко́м.

Единственной точкой, которую могут признать своей оба города — и мёртвый, и живой. Единственной, кто по крови может и открыть дорогу между ними, и закрыть. Вот почему город всю жизнь возился со мной так осторожно. Вот почему отец стёр из меня половину прошлого. Вот почему Кайрену нужна была именно рука Эйфена, а Ровен так берегла «девочку Кальдеров». Все они знали то, что я поняла только сейчас, на выжженном полу, с двумя родословными в трясущихся руках: я не человек, случайно попавший в эту историю. Я — то, ради чего эта история и держится. Узел. Замок. Дверь, которая открывается в обе стороны.

Я сидела и повторяла про себя своё имя, Лиора Эйфен, и впервые оно звучало не как имя, а как приговор, вынесенный за поколение до моего рождения.

Пятый короб был самым тяжёлым. Не весом, содержанием.

В нём отец описал ту ночь. Ночь, когда закрывали дорогу. Он писал скупо, без чувств, как пишут протокол, и от этой скупости было страшнее, чем от любых слёз. Четырнадцать лет назад Астэр складывался в точку. Аллен Мор, хранитель, остался в сердце — держать. Его младшего брата вытолкнули за ворота свидетелем. Но одного свидетеля мало, чтобы удержать связь между умирающим и живым городом. Нужен был свидетель из рода основателей, из тех, чья кровь помнит Астэр от самого рождения. Из Эйфенов.

Отец привёл меня. Десятилетнюю. К арочному окну. К карте с обожжёнными краями. Он думал, он клялся себе, он писал это дважды, будто оправдываясь перед бумагой, что мне ничего не грозит. Свидетель открывает и уходит живым. Я должна была только посмотреть и запомнить, чтобы связь замкнулась и дорогу можно было закрыть, не дав мёртвому Астэру утянуть за собой живой Вельрон.

А закрывала дорогу, оставаясь, не он.

«Её закрыла Иселла, — писал отец. — Моя мать. Бабка Лиоры. Из основателей, как и я, но старшая, и потому по праву. Она встала на дорогу вместо меня, потому что у меня была дочь, а у неё — только долг. Я держал Лиору за плечи и говорил ей не смотреть. Мать закрыла дорогу собой и осталась в Астэре, с той стороны. Последнее, что слышала Лиора от неё, был голос: „смотри на меня, дитя, не на дорогу“. Лиора смотрела на бабку до последнего и потому не увидела, как закрывается дорога, и потому выжила, и потому забыла. Я стёр ей и это тоже. Не мог оставить ребёнку память о том, как бабка уходит за закрывающуюся дверь. Пусть лучше не помнит вовсе».