Но дело было даже не в этом. Дело было в том, что я всю жизнь оказывалась той, кого спасают. Иселла встала в дверь, чтобы не встала я. Отец закрыл дорогу дважды, чтобы не пришлось мне. Меня выносили из горящих городов на чужих плечах, стирали мне страшное, заслоняли собой и оставляли жить и помнить. Я была вечным свидетелем, тем, кто уходит из двери живым и потом всю жизнь носит в себе тех, кто остался. Я устала быть спасённой. Устала быть той, ради кого другой перестаёт быть человеком. И если в этой истории кому-то суждено лечь в дверь, я не хотела снова стоять по эту сторону и смотреть, как её за меня закрывает тот, кого я люблю. Хватит. На этот раз в дверь войду я, и пусть впервые за весь наш род кто-то другой останется жить и помнить.
Мы оба решили лечь в одну и ту же дверь, каждый чтобы не лёг другой. И теперь между нами была не только любовь. Между нами была тихая, нежная, отчаянная война за право заплатить, и каждый вёл её молча, пряча от другого своё оружие: он — то, что подходит по печати, я — то, что подхожу по крови.
Он научил меня не верить тем, кто решает за меня, какую правду я выдержу. Я оказалась способной ученицей. Я решила за него, что он не станет городом, и не сказала ему об этом, ровно как он когда-то не сказал мне про дорогу. Разница была лишь в том, что я знала: рано или поздно один из нас победит в этой войне. И проигравший переживёт победителя.
План к тому дню был уже собран, ещё с того утра после разрыва: я везу имя Астэра в столицу, в центральный архив Лаверии, куда рука нашего города не дотягивается, а Кайрен готовит дорогу к сердцу, к Аллену. Не хватало только последнего пункта, и теперь он был вписан кровью: основатель. Мы оба знали, кто им станет, и каждый знал другого. Мы условились встретиться в островке, когда я вернусь с именем, и «вместе» решить последнее. Оба сказали «вместе». Оба солгали. И оба сделали вид, что верят.
В ту ночь, когда план был уже собран и цена названа вслух, я сделала то, чего боялась больше самого плана.
Мы сидели в островке, среди отцовских коробов, и я смотрела на Кайрена, живого, тёплого, с заживающим плечом, с чужой печатью на запястье, и понимала, что через несколько дней его не станет. Не умрёт. Хуже. Станет городом. И я своими руками верну ему имя, доведу до сердца и отпущу в дверь, из которой не выходят. И вот тогда, глядя на него, я впервые произнесла вслух запретное:
— Мы можем не делать этого.
Кайрен поднял голову.
— Ничего не возвращать, — сказала я быстро, лихорадочно, потому что стоило остановиться, и стало бы слышно, какая это ложь, хоть каждое слово и было правдой. — Не будить Астэр. Не искать сердце. Не… — я не смогла договорить про основателя. — Оставить всё как есть. Дорога открыта. Ты здесь. Пока я тебя помню, ты не гаснешь, ты сам говорил. Значит, мы можем просто остаться. Ты и я. Я буду помнить тебя каждый день, всю жизнь, и ты будешь рядом. Пусть тебя не видит никто, кроме меня. Мне хватит. Мне правда хватит.
Он молчал, и это молчание я приняла за щель, в которую ещё можно протиснуться.
— Мы могли бы жить, Кайрен. По-настоящему. Не ты-город и я-свидетель на разных берегах, а просто жить. Здесь. Вместе. Я нашла бы способ. Снимала бы квартиру у самой стены, где второй слой ближе. Ты был бы со мной каждую ночь. Разве я не заслужила хоть это? Разве ты не заслужил, после четырнадцати лет перед закрытыми дверями?
Он долго не отвечал. А потом сделал самое жестокое, что мог, — не стал спорить.
— Заслужили, — сказал он. — Оба. — Он взял мою руку обожжённой ладонью и держал так, будто уже прощался. — И если бы это стоило только нам с тобой, Лиора, я бы согласился не думая. Остался бы твоим призраком навсегда и был бы счастливее, чем за все эти годы. Ты даже не представляешь, как я хочу сказать «да».
— Тогда скажи. — Я подалась к нему. — Скажи «да», Кайрен, и всё. Одно слово. Ты столько всего решал за меня и за себя — реши хоть раз в нашу пользу. Останься.
— Не могу. И ты знаешь почему.
— Не знаю! — Голос у меня сорвался, и я не стала его ловить. Впервые за две недели я перестала держать себя, как держала память, — намертво, — и оно всё хлынуло разом. Я вскочила, отпустив его руку, и меня понесло по тесной келье из угла в угол, от короба к коробу, потому что сидеть на месте с этим было нельзя. — Не знаю, Кайрен! Объясни мне, почему нельзя! Все всегда знают, почему мне нельзя! Отцу было нельзя оставить мне правду. Ровен нельзя оставить мне память. Городу нельзя оставить мне хоть что-то настоящее. А теперь и тебе нельзя оставить мне тебя! Почему всем можно решать, чего мне нельзя, а мне нельзя один раз выбрать то, чего я хочу?!
— Лиора…
— Молчи. — Я обернулась к нему, и по лицу у меня уже текло, а я даже не заметила когда. — Я тебе сейчас скажу, чего я хочу. По-настоящему. Не как свидетель, не как последний Эйфен, а как я. Я хочу проснуться утром и чтобы ты был рядом. Хочу ссориться из-за ерунды. Хочу состариться. Хочу, чтобы ты чинил мне разболтанные петли и говорил «не дави, дай открыться самому». Я двадцать четыре года прожила в городе, который дарил мне поддельное счастье, и ни разу не захотела оставить его себе. А это — настоящее. Первое настоящее. И я должна своими руками отнести его в дверь, из которой не выходят, и захлопнуть за тобой. За что? За город, который меня стёр? За людей, которые меня не помнят и завтра не вспомнят? Пусть горит весь мир, Кайрен. Слышишь? Мне всё равно. Пусть. Горит.
Я почти кричала — тихо, задыхаясь, потому что даже в истерике помнила, что наверху спит служитель, и это было самое жалкое: что я и рыдать училась беззвучно, как всё в этом городе. Я вцепилась в его рубашку обеими руками, у ворота, там, где начинались рубцы, и трясла, будто из него можно было вытрясти другой ответ.
— Скажи «да». Ну скажи же. Один раз. Пожалуйста.
Он не отнял моих рук. Он накрыл их своими и держал, пока я не выдохлась, пока крик не осел в дрожь, а дрожь — в ровное, безнадёжное всхлипывание, и только тогда сказал — тихо, и от этой тишины было хуже, чем от любого крика:
— Нет.
— Почему, — выговорила я уже без вопроса, потому что знала: у него найдётся ответ, и этот ответ меня убьёт.
— Потому что «пусть горит весь мир» — это не ты. — Он поднял моё лицо к своему, обеими ладонями, как я когда-то подняла его лицо на мёртвой площади. — Это город в тебе говорит, Лиора. Его любимыми словами. «Не спеши. Не думай о цене. Тебе не будет больно». Ты слышишь, чьим голосом ты сейчас со мной торгуешься? Тем самым, что предлагал тебе живого отца за завтраком. Тем, что предлагал Ровен не помнить. Он не изменился. Он просто понял, что тебя больше не купить чужим счастьем, — и предлагает купить настоящим. Мной. Это его последний и самый честный товар, и оттого самый опасный.
Я перестала дышать, потому что он был прав, и от этого стало нечем дышать.
— Пока дорога открыта, Астэр не жив и не мёртв, — сказал он, не отпуская моё лицо. — А значит, Аллен всё держит сердце. Один. В пустоте. Ещё год. Десять. Сто. Я куплю себе тебя ценой того, что мой брат будет держать дверь вечно, лишь бы мы были счастливы. И город не остановится. Начатая карта Вельрона не сотрётся оттого, что мы спрячемся в углу и будем любить друг друга. Цепь пойдёт дальше. Следующий город. Потом ещё. Люди, которых он однажды столкнёт под поезд и запишет в «несчастный случай». Дети в чьём-то квартале, которых не станет, а в реестре напишут, что никакой болезни и не было. Мы будем любить друг друга на костях, Лиора. Каждый наш день будет чьей-то стёртой смертью. Каждый.
— Я знаю, — прошептала я. — В том и ужас, что я всё это знаю. И всё равно хочу. Что я за человек, если знаю цену — и всё равно тянусь заплатить чужим?
— Живой, — сказал он просто. — Ты живой человек, который любит. Это не делает тебя чудовищем. Чудовищем сделало бы другое: если бы ты этого захотела и промолчала. А ты сказала вслух. — Он вытер большим пальцем слёзы у меня со скулы, привычно, будто делал это всю жизнь. — Ты говоришь вслух, потому что хочешь, чтобы я тебя остановил. Чтобы кто-то снял с тебя этот выбор. Так вот: снимать я его не стану. Ты не за тем дважды отказывалась, чтобы теперь я решил за тебя. Но и одну тебя с ним не оставлю. Мы стоим на этом распутье вдвоём. И вдвоём с него сойдём — в ту сторону, в какую надо, а не в какую легче.
