Я читала, и у меня перехватывало дыхание. Отец не искал, какой город спасти. Отец искал, как спасти оба. И он нашёл, на последних страницах девятого короба, выписанное сухо, по пунктам, как выписывают опись.

Лазейка была в том, откуда город берёт сердце.

— Смотри, — сказала я Кайрену, водя пальцем по строкам. — Всё держится на одном: новый город рождается на украденном сердце. Пожиратель отдаёт жертве своё изношенное сердце, а сам родится заново на её земле, на её силе. Жертва умирает, приняв чужое. Так цепь и идёт: каждое звено оживает украденным.

— Это мы знаем.

— А отец пишет вот что. — Я подняла на него глаза. — Город можно вырастить заново не из украденного сердца, а из его собственного, сохранённого. Если такое сердце уцелело. Если кто-то его удержал.

Кайрен замер.

— Аллен, — выдохнул он. — Аллен держит сердце Астэра. Настоящее. Не изношенное чужое, а своё, астэрское, то, с которым город родился.

— Именно. — Я почти боялась произносить это, так это было хрупко и огромно. — Астэру не нужно отбирать силу у Вельрона, чтобы вернуться. У него есть своё сердце, то, что четырнадцать лет держит твой брат. Его можно не отливать заново из чужой смерти. Его можно вырастить из того, что он сам сохранил. Кайрен, это и есть лазейка. Астэр возвращается, а Вельрон не умирает. Цепь рвётся, не порвав всех.

Он смотрел на меня, и на лице его была надежда, та самая, которую он четырнадцать лет держал под замком, чтобы не сойти с ума, и вместе с ней что-то ещё, что я в тот миг приняла за осторожность, а надо было — за решимость.

— Это слишком хорошо, — сказал он медленно. — За такое всегда платят. Твой отец не просто так не успел. Прочти, что нужно. Всё, что нужно. До конца.

Я прочла. И надежда во мне схлынула, уступив место холоду, потому что отец, честный до жестокости даже с бумагой, выписал и цену.

Чтобы вырастить город заново из сохранённого сердца, нужны были три вещи.

Первое: вернуть городу истинное имя и историю. Мёртвый город держится, пока хоть кто-то помнит его настоящим. Но чтобы он вернулся не призраком, а городом, его нужно вписать обратно: в карты, в реестры, в память людей, в официальную историю Лаверии. Стереть ложь, которой Вельрон его заменил. Это, писал отец, по силам лишь тому, у кого есть и власть над архивами, и кровь основателя. «Тот, кто вернёт имя, должен быть из рода, заложившего город. Эйфен».

— Это я, — сказала я тихо. — Первое — я.

Второе: задействовать сохранённое сердце, то, что держит хранитель. Дойти до него. Освободить его от изношенной чужой лжи, которой цепь его оплела. Это по силам лишь свидетелю, которого признаёт мёртвый город, тому, кто пройдёт по дороге и не останется голосом за дверью.

— И это я, — сказала я. — Астэр меня посчитал. Дорога отзывается на мою кровь. Второе — тоже я.

Я подняла глаза, почти улыбаясь, потому что два из трёх были мне по силам, потому что впервые за две недели передо мной был путь, а не угол. И осеклась, потому что Кайрен на меня не смотрел. Он смотрел на третью строку, которую я ещё не прочла вслух.

— А третье? — спросил он. Слишком ровно.

Я прочла третье.

«Сохранённое сердце не бьётся само. Хранитель лишь не даёт ему угаснуть: он оттягивает смерть города, но не может дать ему новую жизнь. Чтобы город родился заново, нужен новый основатель. Тот, кто добровольно свяжет с городом свою жизнь, как связали её мы, первые Эйфены, при рождении Астэра. Основатель отдаёт не силу и не память. Он отдаёт себя: становится тем, вокруг чего город собирается заново. Тела у него больше нет, есть город. Это не смерть и не жизнь, а что-то третье, чему я не знаю названия. И за это платят один раз и навсегда: одной человеческой жизнью, отданной по своей воле. Дешевле не выходит. Я искал двадцать лет».

Я дочитала и долго молчала.

— Кто-то должен стать Астэром, — сказала я наконец. — Отдать себя. Навсегда. Потерять тело. Стать городом.

— Да, — сказал Кайрен.

— И это единственный способ вернуть Астэр, не убивая Вельрон.

— Да.

Мы сидели в островке, над последним отцовским коробом, и между нами лежала цена, названная вслух, и она была невыносима именно потому, что была честной. Не «какой город умрёт», а «кто из нас перестанет быть человеком, чтобы не умер никто».

— Основателем может быть только основательская кровь? — спросила я, уже зная, к чему веду, уже видя выход, который был не выходом, а той же дорогой под другим именем. — Эйфен. Значит, я. Я верну имя. Я дойду до сердца. И я стану…

— Нет, — сказал Кайрен. Тихо, но так, что я осеклась.

— Ты не дочитал, — сказала я. — Отец пишет: «как связали её мы, первые Эйфены». Основатель из рода основателей. Из моего рода. Больше некому.

— Дочитал. — Он забрал у меня лист и показал строку, которую я в спешке проскочила, последнюю, приписанную отцом совсем мелко, у самого края, будто он и сам не хотел, чтобы её нашли. — Читай.

«Основателем может стать не только кровь основателя. Основателем может стать тот, кого город уже признал своим до последнего вздоха. Тот, на ком стоит его печать. Последний, кто помнит город настоящим».

Я подняла глаза.

Знак Астэра на запястье Кайрена, круг и четыре дороги, тускло блестел в свете лампы.

— Нет, — сказала я. Теперь я. — Нет, Кайрен.

— Я последний, кто помнит Астэр настоящим, — сказал он ровно, будто читал опись, а не приговор себе. — На мне печать. Город признал меня своим в детстве, на углях. Я подхожу под условие так же, как ты. Даже лучше. Ты нужна живой: вернуть имя может только Эйфен, и это займёт не одну ночь, ты нужна архиву, реестрам, людям. А основатель нужен один раз и навсегда. — Он смотрел на меня, и в глазах его была та ровная решимость, с какой люди делают то, чего долго боялись. — Ты вернёшь имя. Ты дойдёшь до сердца. А стану городом я.

— Ты хочешь повторить брата, — сказала я, и голос у меня сорвался. — Аллен остался, чтобы вышел ты. А теперь ты хочешь остаться, чтобы что? Искупить, что он остался за тебя? Это не искупление, Кайрен. Это просто вторая закрытая дверь, у которой встану уже я.

— Это разные вещи, — сказал он. — Аллен остался, чтобы поддержать цепь, оттянуть смерть Астэра, накормить собой паузу. Я останусь, чтобы цепь разорвать. Его жертва держала мир, каким он был. Моя переделает его. — Он взял мою руку. — И ещё одно отличие, Лиора. Аллен не выбирал по-настоящему, он был хранитель, это был его долг, он родился с ним. А я выбираю. Свободно. Впервые за четырнадцать лет я не стою перед дверью, которую держит кто-то другой. Я сам её открою. И сам в ней останусь.

Я хотела спорить. Я готова была спорить всю ночь, все ночи, что у нас оставались. Но я слишком хорошо помнила себя на мосту, когда поняла, что по крови закрыть дорогу могу только я и что все, кто мог встать вместо меня, уже встали и уже остались. Я знала эту решимость изнутри. Я видела её в отцовском письме. Спорить с ней было всё равно что спорить с человеком, который уже шагнул.

Поэтому я сделала то, чего он не ожидал. Я не стала спорить.

— Хорошо, — сказала я.

Он посмотрел на меня с недоверием.

— Хорошо? Просто хорошо?

— Просто хорошо, — сказала я и выдержала его взгляд, не моргнув. — Я подумаю над твоим планом.

И солгала ему впервые. Спокойно, ровно, глядя в глаза, как умела госпожа Ровен. Потому что я уже поняла две вещи, которые не собиралась говорить вслух. Первую: он решил стать основателем и не отступит, и переубеждать его бесполезно. И вторую: я тоже подходила под это условие, по крови основателя, и тоже не собиралась отступать.

Наверное, со стороны это выглядело безумием: девчонка-архивистка рвётся отдать себя за город, которого никогда толком не знала. Но Астэр не был мне чужим. Половина меня была оттуда — по отцу, по крови основателей, по запаху хлеба с тмином, который я узнала прежде, чем поняла откуда. За той дверью, в мёртвом городе, ждала моя бабка. Это был наполовину мой дом, и умирали за него наполовину мои.