— Представляю, — сказала я. И это была правда, и она была тяжёлой. — Я видела их лица по дороге. Я не притворяюсь, что это не больно, госпожа Ровен. Я вернула им боль. Всю сразу.

— Тогда как ты можешь стоять и смотреть мне в глаза?

— Потому что рядом с болью я вернула им кое-что ещё, — сказала я. — Право на неё. Право помнить своих мёртвых. Право знать, что случилось. Вы тридцать лет решали за них, что им положено чувствовать. Как решали за меня. Это было милосердно, я не спорю. Но это было не ваше право — решать.

Ровен долго молчала. Ветер трепал её волосы, и она не поправляла их, и не застёгивала пальто, и вообще перестала быть часовым, стала просто старой женщиной у ворот города, который она любила и не сумела уберечь.

— Он умрёт, ты понимаешь? — сказала она наконец. — Вельрон. Без силы Астэра, без умения лечить себя он не переживёт. Города так не живут. Он рассыплется в обычный камень, и тысячи людей останутся без дома.

— Нет, — сказала я. — Он не умрёт. Он станет обычным. Это разные вещи, вы сами меня учили. — Я подошла ближе. — Астэр возвращается не из силы Вельрона. Не из его смерти. Я нашла лазейку отца, госпожа Ровен. Астэр встанет на своём собственном сохранённом сердце. А Вельрон просто перестанет быть богом и станет городом. Разбитые витрины будут ждать стекольщика. Трещины на мосту придётся чинить. Мёртвых нельзя будет забыть. Он станет несовершенным. Но живым. И настоящим. Впервые за всю цепь ни один город не заплатит собой за другой.

Ровен смотрела на меня, и в её глазах медленно, недоверчиво, проступало то, чего я не ждала: не гнев, не горе, а надежда, которую хранитель Вельрона, кажется, запретил себе за тридцать лет службы.

— Лазейка, — прошептала она. — Он вправду её нашёл. Твой отец. — Она прикрыла глаза. — Я не верила. Я думала, он гонится за невозможным, и потому дала ему умереть, чтобы хотя бы ты жила. Тридцать лет я выбирала меньшее зло, потому что не верила в большее добро. — Она открыла глаза. — Что нужно? Чтобы Астэр встал, а Вельрон выжил. Что нужно, Лиора?

И я поняла, что часовой перешёл на мою сторону, слишком поздно, чтобы что-то изменить, и всё же перешёл.

— Основатель, — сказала я. — Кто-то должен добровольно связать с Астэром жизнь. Отдать себя. Перестать быть человеком и стать городом.

Лицо Ровен изменилось.

— И кто? — спросила она, уже зная ответ. — Кто из вас двоих?

— Он думает, что он, — сказала я. — Я думаю, что я. Мы оба солгали друг другу, чтобы дойти до конца вместе. — Я посмотрела на восток, в сторону архива, под которым в островке ждала дорога к сердцу Астэра. — И я боюсь, госпожа Ровен, что, пока я вписывала имена в столице, он мог найти способ дойти до сердца первым. Один. Чтобы мне не пришлось выбирать.

Ровен схватила меня за руку, не как часовой, а как женщина, которая держала меня когда-то на похоронах отца.

— Тогда чего ты стоишь здесь и споришь со старухой, — сказала она. — Беги.

Я уже сделала шаг, когда она окликнула меня в спину, и голос у неё был мокрый:

— И, Лиора… когда всё кончится, приходи. Я расскажу тебе то, что тридцать лет не имела права. Про твоего отца. Про то, каким он был, а не каким его переписали.

Я обернулась на бегу, только на миг, и коснулась взглядом её лица, и это было всё прощение, какое я успела ей дать.

И я побежала.

Город попытался меня остановить в последний раз.

Он был уже не тот, что неделю назад в метро, не всесильный, аккуратный, уверенный. Вернувшаяся к тысячам людей память подкосила его, как подкашивает болезнь: он ещё мог тянуться ко мне улицами и толпой, но руки его дрожали. И всё-таки он тянулся, потому что знал, куда я бегу и что я собираюсь там сделать.

Первым сбился светофор на перекрёстке у сквера. Все разом загорелись зелёным, машины двинулись со всех сторон, и я оказалась посреди проезжей части, в визге тормозов и гудках. Раньше он свёл бы это в «несчастный случай», аккуратно, при равнодушных свидетелях. Но свидетели больше не были равнодушны. Водитель ближайшей машины, немолодой мужчина с испуганным, ясным лицом человека, который этой ночью впервые за годы вспомнил своего умершего брата, вдавил тормоз, распахнул дверь и заорал: «Девушка, живая?! Куда ж ты!» — и этим криком, живым, настоящим, вырвал меня из-под колёс вернее любого чуда. Город хотел толпы. А получил людей. Это уже не одно и то же.

Я бежала дальше, дворами, срезая, как умеет только тот, кто вырос в этом городе. Переулок, которым я ходила тысячу раз, вдруг удлинился, завернул, повёл не туда, старый трюк, тот самый, что заворачивал Кайрена у заставы. Но теперь я знала его наизусть. «Меня зовут Лиора Эйфен, — сказала я вслух, задыхаясь, глотая холодный воздух, — я иду в свой архив, и наполовину я не твоя». И переулок нехотя выпрямился, будто у города не осталось сил держать даже одну кривую улицу.

У самого метро он сгустил толпу, последнюю свою стену. Утренний час пик, люди валили из вестибюля плотным потоком, спина к спине, и поток этот, как тогда на платформе, начал заворачивать меня, оттеснять, уносить прочь от нужного выхода. Но что-то было не так с этой толпой. Люди спотыкались. Останавливались посреди шага. Один старик замер у турникета, прижав руку ко рту, и я услышала, как он шепчет чьё-то имя, женское, давнее, и по лицу его текут слёзы. Женщина рядом трясла его за рукав: «Пап, ты чего, пап?» — а он всё повторял имя, вспоминал, впервые за бог знает сколько лет по-настоящему вспоминал. Толпа больше не была послушным инструментом города. Она превращалась обратно в людей, а люди, вспомнившие своих мёртвых, плохо годятся на то, чтобы кого-то давить.

Стена рассыпалась сама. Меня протолкнули, не город, люди: кто-то посторонился, кто-то придержал дверь, кто-то машинально поддержал под локоть, когда я оступилась. Обычные, добрые, растерянные люди, которым я этой ночью вернула их боль и вместе с ней их самих.

Я вырвалась на улицу, к своему переулку, где неон оставался за спиной и город начинал редеть у старого особняка архива. И здесь, на пороге двух миров, город сделал последнее.

Погасли фонари, все разом, и утренний свет будто выцвел, посерел, как выцветали чернила в моём журнале. Переулок передо мной провалился в глухую, неживую тень, в которой не было ни машин, ни голосов, ни шагов, будто город в последнем усилии стёр из этого места всё живое, чтобы я не дошла. Тишина стояла такая, какая бывает только в мёртвом Астэре за запертыми дверями. Он не звал меня больше материнским голосом. Ему нечем было. Он просто гасил свет на моём пути и надеялся, что в темноте я собьюсь, поверну, потеряю дорогу, как терял её всякий, кого он не хотел пускать.

Но я знала эту дорогу без света. Я прошла её тысячу раз при живом городе и последние две недели училась ходить наперекор ему. Я вытянула руку, коснулась знакомой холодной стены с облупившейся краской и пошла вдоль неё, в темноту, к архиву, повторяя вслух, шаг за шагом, кто я такая.

— Меня зовут Лиора Эйфен, — говорила я темноте. — Я дочь основателя и дочь хранителя. Я иду вернуть городу его основателя. И ты меня не остановишь тем, что погасил свет. Я найду дверь и в темноте.

И город сдался. Не смилостивился, а именно сдался, как сдаётся человек, у которого кончились силы держать. Фонари за моей спиной вспыхнули снова, вразнобой, устало, по-человечески, один за другим, будто кто-то шёл за мной и зажигал их вручную, потому что автомат уже не работал. Свет догнал меня у самого крыльца архива и лёг под ноги на последней ступени, обыкновенный, тёплый, несовершенный свет живого утра.

Через просыпающийся, вспоминающий, плачущий и настоящий Вельрон, мимо разбитых витрин, которые больше никто не заставит срастись, мимо людей, стоящих на порогах с ясными страшными глазами, я бежала к архиву, к нижнему фонду, к островку за выжженным пятном, к двери, за которой лежала дорога в Астэр и человек, который любил меня достаточно, чтобы солгать мне и уйти в неё первым.

Я бежала и молилась одному: успеть. Не дать ему стать городом раньше, чем я успею стать им сама.