— Даже не думай! — я решительно шагнула к нему и ладонями толкнула его в правое плечо, усаживая обратно в подушки. — Куда собрался, герой?! У тебя левая рука не поднимается, а по венам могильная изморозь ползёт!

— Это… царапина, — глухо, сквозь побелевшие губы процедил Дарк, хотя его зрачки были расширены от боли, а лоб блестел от холодной испарины. — Мне нужно перекрыть нижние контуры…

— Ты сейчас до двери не дойдёшь, рухнешь носом в мои половицы, а мне потом переворачивай! — отрезала я, доставая из сундучка у изголовья пузатую глиняную баночку с восковой печатью, чистые льняные полотенца и фляжку со спиртовой настойкой огнецвета. — Сиди смирно и снимай мундир. Живо!

Магнус смерил меня тяжёлым, затуманенным взглядом, но спорить сил у него уже действительно не было. Он дёрнул здоровой рукой застёжки на груди, однако пальцы плохо слушались.

— Ох, горе моё грозовое… — вздохнула я, вставая прямо между его широко разведённых колен, чтобы было удобнее, и перехватывая инициативу. — Руки опусти, сама справлюсь. Не впервой мужиков раздевать… в медицинских целях.

Мои пальцы быстро пробежались по ряду стальных крючков его разорванного кителя. Ткань на левом плече намертво присохла к запекшейся крови и чёрному льду. Пришлось действовать осторожно: я смочила край полотенца тёплым отваром ромашки из прикроватного кувшина, отмочила сукно и аккуратно стянула с его плеч тяжёлый китель, а следом и превратившуюся в лохмотья нижнюю сорочку.

Когда одежда упала на пол, у меня у самой на секунду перехватило дыхание.

Даже сейчас, раненый и бледный, полураздетый Магнус Дарк выглядел как ожившая статуя древнего бога войны. Мощный, идеально очерченный торс с тугими плитами грудных мышц и рельефным прессом был перечеркнут несколькими старыми, побелевшими шрамами — следами былых сражений на границе. От левой ключицы до самого предплечья змеились уродливые, пульсирующие чёрно-синие прожилки трупного яда.

Рана выглядела жутко: края словно обуглились от лютого холода, а внутри в такт ударам его сердца вспыхивали и гасли болезненные голубые искры его собственной магии, которая тщетно пыталась выжечь заразу и только разносила её дальше по крови.

— Вот же дрянь прожорливая… — прошептала я, нахмурившись, и сдернула восковую крышку с глиняной баночки.

По спальне мгновенно поплыл густой, тягучий, невероятно чувственный аромат: дикий горный мёд, масло саламандры, вытяжка из корня пламенного пиона и… щедрая порция «Ведьминого жара» — особого секретного компонента, который моя бабушка добавляла в мази для лечения обморожений у лесорубов. Побочный эффект у этой мази был один, но весьма специфический: разгоняя кровь и восстанавливая магические каналы, она будила в теле такой первобытный, неудержимый жар страсти, что лесорубы после курса лечения обычно женились на первой встречной сосне.

Но выбирать не приходилось — обычная целительская мазь эту чёрную копоть не взяла бы.

— Сейчас будет горячо, Магнус. Потерпи, — тихо предупредила я.

Я зачерпнула пальцами густой, светящийся янтарным светом бальзам и бережно приложила ладонь прямо к рваной ране на его плече.

Чёрная изморозь под моей рукой яростно зашипела, вступая в реакцию с живым ведьминым теплом и маслом саламандры.

Магнус резко втянул воздух сквозь зубы. Все мышцы его торса и живота мгновенно окаменели, а здоровая правая рука рефлекторно метнулась вперёд и мёртвой хваткой вцепилась в моё бедро чуть выше колена.

Я продолжала медленно, круговыми движениями втирать янтарную мазь в его раненое плечо, спускаясь ниже — на широкую грудь, к ключице, туда, где под кожей вились чёрные нити яда.

Под моими ладонями творилось настоящее волшебство.

Мой природный ведьмовской ток подхватывал его мечущиеся молнии, бережно укладывал их обратно в русло энергетических каналов и спаивал надорванные края резерва тягучим медовым золотом. Чёрная гниль таяла, испаряясь сизым дымком, а ледяная бледность кожи Магнуса прямо на глазах сменялась здоровым, горячим румянцем.

Вот только вместе с исцелением в силу вступал и второй эффект бальзама.

Кожа ректора под моими пальцами раскалилась так, словно внутри него развели кузнечный горн. Но теперь это не была слепая, агрессивная ярость «Боевого борща» — это было глубокое, томное, обволакивающее тепло, которое через наши соприкасающиеся ладони перетекало обратно в меня, заставляя моё собственное сердце биться быстрее, а дыхание становиться учащённым и поверхностным.

Магнус перестал сжимать челюсти. Его голова тяжело откинулась на мои кружевные подушки, веки полуприкрылись, а пальцы на моём бедре разжались и вдруг начали медленно, почти неосознанно поглаживать изгиб моей ноги вверх-вниз.

— Что это за колдовство, Сабрина?.. — его голос прозвучал совсем тихо, с низким, бархатным хрипом человека, находящегося на грани целительского дурмана и предельной откровенности. — Боль ушла… А внутри всё плавится…

— Обычная бытовая химия, милорд, — мягко улыбнулась я, стирая чистой салфеткой остатки чёрной сукровицы с его груди и нанося свежий слой блестящего бальзама прямо над его сердцем. — Вы просто слишком долго изображали из себя железного дровосека. Вот организм и радуется теплу.

Он открыл глаза и посмотрел на меня снизу вверх.

Впервые за всё время я видела Магнуса Дарка без его непробиваемой генеральской брони. Полумрак уютной спальни, тёплый свет камина снизу, его обнажённый торс, блестящий от масла, и этот удивительный, беззащитно-прямой взгляд, в котором больше не было ни спеси, ни желания меня уничтожить.

— Вы думаете, мне нравится быть… железным, Вейн? — вдруг глухо спросил он, следя за тем, как мои пальцы мягко массируют его плечо, разгоняя остатки спазма. — Думаете, я гоняю этих мальчишек по плацу до седьмого пота и трясусь над каждой строчкой устава из чистого садизма?

Я замерла, не убирая ладони с его горячей груди, под которой ровно и мощно билось сердце.

— А разве нет? — тихо спросила я, глядя ему прямо в глаза. — В столице говорят, что лорд Дарк заменил себе душу грозовым кристаллом ещё пять лет назад, в Северную кампанию.

По лицу Магнуса скользнула горькая, тяжёлая тень. Его рука на моём бедре остановилась, пальцы чуть дрогнули.

— Пять лет назад у перевала Вороньих Скал под моим началом был сводный батальон выпускников этой самой академии, — произнёс он глухо, глядя куда-то сквозь меня, в багровый полумрак прошлого. — Зелёные, весёлые мальчишки. Талантливые до одури. Их прежний ректор тоже любил… свободу, творческий подход и послабления в режиме. А накануне прорыва тварей из ледяной пустоши рота боевого охранения решила тайком отпраздновать день рождения одного из сержантов. Чуть-чуть домашнего вина, немного песен у костра, снятый на полчаса контур слежения, чтобы начальство не заметило дыма…

Он замолчал на секунду, тяжело сглотнув.

— Когда ледяные гончие ударили из тумана, у половины караула просто не хватило концентрации вовремя замкнуть купольный щит. Опоздали на восемь секунд, Сабрина. Всего на восемь секунд. Из ста двадцати пацанов к утру в живых остались девятнадцать. Я лично выносил их тела со льда и писал сто одно письмо их матерям.

В спальне стало тихо... Только внизу в камине жалобно треснуло яблоневое полено.

У меня внутри всё сжалось от острой, пронзительной жалости и внезапного понимания. Вот откуда этот казарменный монастырь, подъём по минутам, ненависть к любому хаосу и страх потерять контроль хотя бы на мгновение. Он не был бездушным сухарём — он просто пять лет подряд в одиночку держал оборону над головами своих кадетов, смертельно боясь снова опоздать на те самые восемь секунд.

— И после этого вы попросили перевести вас с границы сюда, в академию, — совсем тихо сказала я, и моя ладонь сама собой поднялась от его груди к щеке, осторожно касаясь жёсткой вечерней щетины. — Чтобы лично вышколить следующих и не дать им погибнуть по глупости.

Магнус прикрыл глаза и с каким-то глухим, измученным выдохом прижался щекой к моей перепачканной мёдом и травами ладони.