— Не трогайте, — говорила Сэки.

— Я его поворачиваю. Оно всё-таки моё, мне им ещё слушать.

Во двор Гин больше не просилась. Гравий она слышала и отсюда: по нему кто-то ходил, каждый день примерно в одно время. В темноте она стала различать больше, чем при свете. Не глазами. Шаги в коридоре она теперь узнавала все: у врача — ровные, у Сэки — быстрые и с паузой у двери, у ночной сестры — с шорохом, потому что та ходила в другой обуви.

Следующую жемчужину не давали ещё полторы недели. Врач приходила каждое утро и говорила одно и то же: ждём ответа. На четвёртый день Гин перестала спрашивать, от кого.

Дни она различала по гравию. Утром по нему проходили один раз, коротко. В полдень не ходил никто. Ближе к вечеру проходили дважды, и второй раз медленнее, чем первый. В остальном дни были одинаковые.

Звонили при ней — видимо, потому, что перетаскивать её из палаты было хлопотнее, чем принести телефон.

— Сейчас передача, — сказал голос из громкой связи. — Перезвоните после.

Врач посмотрела на часы у двери. Передача шла час.

Перезвонили. Специалист прочитал вслух место из второй записи, потом соответствующее место из четвёртой; они не совпадали.

— Ещё раз, пожалуйста, — сказал голос. — Вторую. Только не до конца.

Специалист начал снова.

— Вот. Здесь остановитесь.

Врач наклонилась к листу. Специалист придержал нужную строчку пальцем.

— А теперь из четвёртой?

Он прочитал. На той стороне помолчали.

— Почему вы оба раза читаете так, будто речь об одном и том же?

— А речь не об одном и том же? — спросил специалист.

— Я этого не сказал. Я спросил, почему вы так читаете.

Специалист посмотрел на врача. Та придвинула телефон ближе.

— А по самому знаку что? Его вы как понимаете?

— Отдельно — одним образом. Здесь он не отдельно.

— Поэтому мы вам оба места и прочитали.

— Я слышал.

Врач подождала, но голос больше ничего не добавил.

— Нам по какому из них действовать?

— Я вам уже сказал, что я бы не пробовал ни так, ни так.

— Я помню. Я спрашиваю, что делать. Она уже приняла две жемчужины.

Телевизор на той стороне переключили. Теперь там говорили про погоду. Кто-то обещал, что к вечеру станет прохладнее.

— После второй всё записано?

— Да. Показания, время, жалобы. Что вам прочитать?

— Пока ничего. Не выбирайте только то, что подходит к записи.

Врач убрала руку с листа.

— А с ней нам сейчас что делать?

— Записывайте всё, — сказал голос. — Потом кто-нибудь прочитает.

Искали прецедент. Кто-то ездил, кто-то звонил в другое место, и на восьмой день паузы врач принесла один-единственный лист.

— И тетрадь наблюдений тоже потеряли? — спросила Гин, прочитав лист. Она всё ещё придерживала его лапой.

— Тетради нет.

— Может, хотя бы тот, кто её вёл, найдётся?

— Имя не указано.

— Чем лечение кончилось, тоже никто не помнит?

— В описи этого нет. — Врач забрала лист.

В те же дни её стали взвешивать чаще. Один раз Гин лежала у двери и слышала, как в коридоре считают вслух: говорили про массу, про коэффициент и про то, что подходящей таблицы нет, а есть таблица для служебных собак, средняя рабочая масса. Гин повернула ухо к двери, потом отвела обратно. В палату вошли и снова её взвесили.

— Вы эту жемчужину по моему весу делить собираетесь? — спросила Гин, стоя на весах.

— Нет.

— Тогда что вы там высчитываете? Таблицы для лис у вас всё равно нет.

— Расчёт подшивается в дело.

Гин простояла ровно столько, сколько было нужно, и сошла сама.

Ночью она попробовала принять положение с распечатки. Сложить лапы так, как было нарисовано, не получилось ни одним способом; она перепробовала три и на третьем едва не свалилась с одеяла. Тогда она попробовала дышать редко, как было сказано в старой записи. Она досчитала между вдохами до сорока. Потом в темноте пошли светлые пятна, и Гин уткнулась носом в матрас и дышала часто, как собака.

Утром врач долго смотрела ночные листы.

— Что вы делали ночью?

— Ничего.

— У меня здесь записано.

— Дышала. У вас и на это теперь разрешение спрашивать?

— Как?

— Редко. Как в вашей бумаге велено.

Врач сложила листы стопкой и прижала их ладонью.

— Больше так не делайте. Если понадобится реже, за вас это сделает аппарат.

— А если аппарат сломается?

— Тогда я вас позову, — сказала врач.

В эти дни Сэки приносила стул от стены и садилась рядом. Ничего не спрашивала и почти ничего не говорила. Один раз заснула прямо на стуле, свесив руку, и Гин долго слушала, как она дышит, и сама дышала с ней в такт — редко, ровно, ни разу не сбившись.

По ночам стало греметь. Простыню с окна не снимали, и гроза приходила к ней только звуком и запахом: сначала пахло пылью, потом мокрым камнем.

Однажды Гин спросила врача:

— Скажите прямо: вы хоть кого-нибудь уже так лечили?

Врач не стала перебирать бумаги.

— С людьми — да. Лечение было другим, но с людьми мы работали.

— А лису? Живую, не на распечатке.

— У нас нет никого, кто делал это с лисой. Ни здесь, ни там, куда мы звоним.

Гин подождала.

— Я не хочу, чтобы вы думали, будто мы знаем, чем всё закончится, — сказала врач. — Не знаем.

— Я и не думала.

Ответ пришёл в начале четвёртой недели. В нём было написано, что материалов, позволяющих дать однозначную рекомендацию, не имеется.

Третью дали в тот же день.

Всё было как во второй раз, только чашку поставили не на столик, а на пол: со столика Гин в тот день не достала бы. Мужчина с футляром открыл его раньше, чем в прошлые разы, и остался у стены. Уколов было три.

Тепло пришло и поместилось внутри. Гин распирало, словно её надували.

К ночи заболело сзади, ниже спины. Сначала боль была тупой, будто Гин отлежала бок. Она перевернулась. Потом боль стала острой. Задние лапы начало сводить. Они вытягивались сами и долго оставались напряжёнными; согнуть их Гин не могла. Кто-то приходил и осторожно сгибал ей лапы руками, и это было хуже, чем судорога.

Утром она встала и села обратно. Попробовала ещё раз, упираясь передними лапами. Прошла два шага и села.

— Не надо, — сказала врач. — Лежите.

Взвесить её в тот день не смогли. Её поднесли к весам и поставили, но Гин осела в поддерживавшие её руки. Попробовали ещё раз. Потом записали, что взвешивание не проводилось, и указали причину. Гин лежала и слушала, как диктуют запись.

Сзади, между хвостами, кожа натянулась и стала горячей. Шерсть там не росла совсем. К вечеру кожа треснула поперёк, в двух местах, и Сэки мазала трещины чем-то холодным, а потом ещё чем-то, от чего немело. Смотреть Гин не стала.

Во вторую ночь после приёма она проснулась оттого, что стало легко. Боли не было. Хвостов она не чувствовала. Лап тоже.

Потом кончился воздух.

Свет включили — весь и сразу. Кто-то подсунул руки ей под живот и под грудь, и её понесли; она видела потолок, и потолок шёл мимо быстро, полосами, а дверь щёлкнула два раза — перед ней и за ней.

Стол был холодный. Холоднее весов.