— Подождите, пусть растворится.

Порошок был горький и вязкий. Язык от него онемел до середины, и Гин перестала различать вкус даже у собственной слюны. На низкий столик перед ней поставили фарфоровую чашку. В чашке лежала жемчужина.

— Разгрызать не нужно, — сказала врач. — Держите во рту. Если станет больно, сразу скажите.

Гин посмотрела на мужчину у стены.

— А господин с футляром помогать приехал или смотреть?

— На случай, если мы с Сэки не справимся вдвоём, — сказала врач.

Мужчина снова склонил голову перед Гин, но с места не сошёл. Руки он держал свободно, у пояса.

Гин ещё раз понюхала чашку. От жемчужины и раньше почти не было запаха, а теперь не было совсем, и это мешало больше всего: столько всего в ней было, а нос ничего не говорил. Она подхватила жемчужину языком.

Холод обжёг нёбо. Гин хотела выплюнуть, но жемчужина уже прилипла, сделалась плоской и исчезла.

— Ну? — сказала она. Голос прозвучал глухо, будто из-под одеяла. Врач придвинулась вместе со стулом.

Гин попыталась встать. Передние лапы ещё слушались, задние остались на месте. По спине снизу вверх пошло тепло, медленно и тяжело, словно её опускали в слишком горячую воду.

— Ложитесь, — сказала врач.

Гин легла сама. Положила голову на край полотенца, открыла пасть. Сэки подвинула ближе миску с водой. Пить не хотелось. Хотелось, чтобы всё вокруг перестало пахнуть сразу. Мыло. Резина. Старое дерево. Чужая кожа. Сосны за окном — будто ей сунули ветку прямо в нос.

Она закрыла глаза. Открыла она их уже в другом месте.

Потолок был ниже, и дырочки в нём шли не рядами, а вразброс. Окна не было вовсе. На морде лежало что-то мягкое и прохладное, и оттуда ровными толчками шёл воздух, не совпадая с её дыханием. Гин попробовала вдохнуть не в такт. Толчок пришёл всё равно. Где-то у изголовья щёлкал прибор. Человек рядом время от времени называл число и говорил «хорошо».

Маску сняли не сразу. Когда сняли, Гин попробовала поднять голову. Голова поднялась. Возле кровати сидела Сэки и что-то писала. Под лапой оказалась кнопка: её положили туда, пока Гин спала.

— Одна? — спросила Гин.

Сэки отложила ручку.

— Пока одна. Вторую дадут не сегодня.

— Я про тебя.

— Врач в соседней комнате. Позвать?

Гин прислушалась к себе. Тепло ещё было, но уже помещалось внутри.

— Сколько меня не было?

— Сутки, — сказала Сэки.

— Есть хочу, — сказала Гин, подумав.

— Принесу. Без риса.

Когда её вернули в прежнюю палату, Гин стало бросать то в жар, то в озноб. Сначала жар — такой, что одеяло делалось тяжёлым и Гин сталкивала его лапами на пол. Потом, через час или через три, озноб, и тогда одеяло приходилось просить обратно. Сэки укрывала её, подбирала одеяло с пола, укрывала снова и однажды принесла второе на смену.

Так прошло несколько дней. В жар она вытягивалась во всю длину, распустив хвосты, и тогда было слышно, как в стене идёт вода. В озноб её скручивало так туго, что нос упирался в собственный бок, и тогда она слышала только собственное дыхание.

Один раз она попросила открыть окно. Окно открыли на ладонь — больше оно не открывалось. Снаружи стояла та же жара, только с цикадами.

— Закрой, — сказала Гин через минуту.

Сэки закрыла и ничего не сказала.

На третий день после приёма полезла шерсть. Гин увидела это на одеяле: серые клочья, длинные, с подшёрстком. Она провела по боку языком, и клок остался на языке. На боках, ближе к задним лапам, кожа покрылась пятнами. Сэки собирала шерсть с одеяла и складывала в бумажный пакет.

— Выпавшую шерсть тоже на весы понесёте? — спросила Гин.

— Да.

Врач пришла, осмотрела бок, развела шерсть пальцами по краю проплешины и долго ничего не говорила.

— Так и полагается — клочьями? — спросила Гин.

— Не знаю.

— А кого спросить, чтобы не услышать ещё одно «не знаю»?

— Некого, — сказала врач. — У нас про это нигде не написано. Я веду наблюдения и записываю всё, что с вами происходит.

Она записала, что видела, и ушла.

Во двор Гин выходила, но недалеко. Раньше она обходила его по краю и по дороге заглядывала в кротовый ход; теперь доходила до второй сосны, садилась в тень и сидела, пока не выравнивалось дыхание. Обратно шла медленнее, чем туда.

Кротовый ход был на месте. Гин сунулась в него и упёрлась воротником в землю. Попробовала боком. Воротник съехал на глаза. Она села рядом с ходом и посидела так, глядя в него. Гравий к вечеру остывал не весь: у стены он держал тепло дольше.

Котори позвонил вечером. Телефон принесла Сэки, поставила на тумбу и включила громкую связь.

— Сенсей, это ты?

— Я. Ты ещё кого-то сенсеем зовёшь?

— Ты сейчас где?

— В комнате.

— Я тоже у себя в комнате.

На его стороне хлопнула дверь, и кто-то спросил, кому он звонит. «Сенсею», — ответил он всё так же близко к микрофону.

Гин хотела переставить лапы поближе к телефону, задела воротником тумбу и остановилась.

— Подвинь телефон, — сказала она.

Сэки подвинула телефон к краю.

— В храм-то выбирался? Или там без меня всё стоит как бросили?

— Да, с отцом. Вещь сидела на доске. А метлу, которую я тогда во дворе бросил, я убрал.

— А тофу? Надеюсь, его ты ждать меня не оставил?

— Тофу уже испортился, я его убрал.

— Я поэтому и спрашиваю.

Он рассказал, что брезент в одном месте снова провис и что Аки нашла у него в кармане игровой жетон и хотела забрать, но он не отдал. Потом спросил:

— Тебе что-нибудь привезти?

Гин посмотрела на окно. На стекле сидела маленькая ночная бабочка. Снаружи.

— Пока ничего.

Про воротник она не сказала. Он не спросил.

Когда разговор кончился, она ещё немного посидела перед замолчавшим телефоном. Потом нажала кнопку вызова и попросила убрать поднос: от рыбы остались одни кости.

Вторую жемчужину дали к концу второй недели.

До этого Гин спорила с врачом: просила дать жемчужину поскорее. Врач показывала ей листы с показаниями; листы были разные, хотя сама Гин чувствовала себя почти одинаково.

— Вот это должно перестать меняться, — сказала врач и провела ногтем по столбцу.

— А если этот столбец так и будет плясать, долго мне тут лежать?

— Будем выяснять.

Гин перевела взгляд с одного листа на другой.

— Вот здесь, между прочим, вчера цифра меньше была.

— Поэтому и ждём.

Спорить она перестала. Про приём в четыре утра больше не говорили.

— За второй тоже среди ночи поднимете? — спросила Гин.

— Нет. После обеда.

— А час Тигра кто отменил? — фыркнула Гин.

Врач перевернула лист.

— После обеда, — повторила она.

Вторую жемчужину принесли после обеда в той же фарфоровой чашке; мужчина с футляром опять стоял у стены. В этот раз Гин нюхать не стала — подхватила языком сразу и легла заранее. Тепло накатило то же, и она уже знала, что с ним делать: лежать и ждать, пока оно поместится внутри.

Поместилось оно к вечеру. Ночью вышло обратно.

Рвало её долго и почти впустую. Между приступами она лежала, положив морду на край кровати, и ждала следующего. Воды не давали: от одного вида миски всё начиналось заново. Вместо питья подключили капельницу; пакет с физраствором повесили на стойку.

Наутро Гин не могла выносить света. Сначала от лампы под потолком ломило за глазами, потом то же началось от дневного света. Гин легла мордой к стене; стена была светлая, и даже отражённый свет оказался слишком ярким.

Сэки завесила окно простынёй, сложенной вдвое. Через простыню всё равно светило, но терпимо.

Сосны за окном пропали.

На третий день после второй жемчужины левое ухо стало мокнуть. Сэки промокала его марлей, несколько раз в день; врач смотрела, разворачивала ухо к лампе, записывала.

— Это от чего? — спросила Гин.

— Не знаю.

Ухо мешало спать. Оно не болело — оно тянуло вниз, как будто к нему что-то подвесили, и Гин всё время проверяла, на месте ли оно.