После уроков он зашёл в магазин. Коробку с Вещью и ножом держал под мышкой: их он тоже нёс в храм. Тофу взял утренний, без жёлтой наклейки. У прилавка пахло рыбой, и от этого запаха стало хуже, чем от риса утром. Котори расплатился, вышел и остановился у столбика. Подняться в гору он пока не мог.

— Жарко, — сказал он продавцу, когда тот выглянул.

— И не говори. Ты в тень-то отойди, чего на самом солнце стоять.

У игрового центра Хаяси выносил на тротуар мокрый мат и ставил его к стене.

— О, как раз вовремя! — сказал он. — Барабаны твои свободны. Целый час никто не подходит.

— Я лучше завтра зайду. Сегодня что-то не хочется.

— Смотри, завтра опять очередь будет.

— Тогда подожду. Сегодня я всё равно не смогу.

Хаяси посмотрел на него ещё раз и придержал дверь.

— Ты хоть зайди, остынь немного. У нас кондиционер.

— Спасибо, Хаяси-сан, мне в храм надо.

— Ну, приходи завтра. — Хаяси отпустил дверь: Котори так и остался на тротуаре.

Мост сказал «стою». Котори собрался ответить и не ответил.

В гору он шёл дольше обычного. Дважды пришлось сесть: сперва на бордюр, потом на ступени у нижних ворот. Коробку он держал под мышкой, а когда садился, перекладывал на колени. Внутри, между складками ткани, лежал нож в ножнах. Рядом, упираясь пальцами в ткань, стояла Вещь.

Во дворе было пусто. Гин у постамента не оказалось; прежнего подношения в святилище тоже не было. Котори положил тофу каменным лисам.

— Сегодня свежий, с утра сделан, — сказал он. — Не пришлось ждать до вечера.

Термос стоял на верхней ступеньке, где ему полагалось. Котори положил рядом телефон: в кармане тот мешал каждый раз, когда приходилось садиться.

В зале он открыл коробку. Вещь выбралась сама и пошла по полу к доске. Котори достал из коробки нож и положил на доску, поперёк трещины, как клал всегда.

— Ты не сердись, сегодня здесь полежи, — сказал он ножу. — Завтра вынесу тебя на солнце. И сам рядом посижу.

Во дворе он взял метлу. После уборки можно будет посидеть до прихода Гин. Провести метлой по камням он успел раза три.

Его скрючило у постамента. Котори упёрся ладонью в камень. Его вырвало — сразу, толчками. Он едва успевал вдохнуть между ними.

На камни легли комки. Тёмные, почти чёрные, тяжёлые: они не брызнули, а шлёпнулись и остались лежать, как мокрая глина. Внутри у них что-то светилось — ровно, тускло, не мерцая.

Котори постоял, держась за постамент, потом осторожно выпрямился.

— Только этого не хватало, — сказал он.

Метлой смести комки не удалось. Прутья прошли насквозь; за ними потянулись вязкие нити, но от камня ничего не отстало. Котори сходил за ведром и плеснул воды. Она только размазала слизь, и светящееся пятно стало шире. Тогда он нашёл щепку и попробовал поддеть комок с краю, как поддевают примёрзшую грязь. Щепка прошла насквозь так же, как прутья.

Котори бросил её в ведро и пошёл за тряпкой. Собирать пришлось руками, сгребая всё к середине, чтобы не разнести по двору. От камня слизь отходила, а от ладоней — нет. Котори вытер их о тряпку, потёр друг о друга; в складках кожи и под ногтями всё равно светилось.

На пороге зала его вырвало снова. Он не успел даже отступить. Вещь сидела на доске рядом с ножом и не двигалась.

Тряпку он оставил у порога и сел на своё место, спиной к алтарю. Из открытой двери виднелась брошенная посреди двора метла. Надо было убрать хотя бы её, пока кто-нибудь не споткнулся.

Внизу залаяли собаки — по всему склону, от нижнего дома до самых путей, как на сирену. Потом перестали, тоже все разом.

Котори решил досчитать до трёх и встать. До трёх он не досчитал.

Его разбудил звук — короткий, высокий, с захлёбом. Он тут же повторился, уже почти переходя в лай. Так Гин не тявкала ни на собак, ни у закрытого камня, где раньше был вход.

Котори открыл глаза. За открытой дверью было темно. Гин застыла на верхней ступеньке, не заходя на порог. Шерсть у неё поднялась от затылка до крупа, хвосты вытянулись по камню. Она смотрела мимо Котори, в зал.

— Сенсей, ты чего? — Котори приподнял голову. — Что там?

Гин не ответила. Она мотнула мордой в угол. Там, за сундуком, Вещь играла.

Шарики со стуком раскатывались по доскам. Вещь ловила их согнутыми пальцами и подгоняла к стене. Кучка рассыпалась, пока она ловила следующий, и приходилось начинать сначала. Один шарик Вещь придавила большим пальцем и больше не отпускала.

Каждый шарик был с крупную бусину: один бок светлый, другой тёмный, с изогнутой границей между ними. Когда шарики переворачивались светлой стороной вверх, доски вокруг них озарялись.

Котори попытался сосчитать шарики, но Вещь всё время перекатывала их с места на место.

— Ты кого убил и съел? — сказала Гин не своим голосом.

— С чего ты взяла? — Котори попробовал сесть ровнее и поморщился. — Никого я не ел.

Гин открыла пасть и закрыла.

У него болела голова. При каждом движении боль отдавала в висок, и слова Гин никак не складывались с тем, что он видел в углу.

— Погоди, сенсей, я что-то не понимаю. — Он потёр висок. — Это из-за шариков? Что с ними не так?

Гин ничего не сказала. Она перешагнула порог у самого косяка и прошла вдоль стены, огибая доску с ножом. Остановилась перед кучкой. Вытянула лапу, подкатила один шарик к себе и придержала его подушечкой. Потом подняла голову и посмотрела на Котори, а лапу не убрала.

— А, — сказал Котори, посмотрев на шарик. — Ты хочешь себе такой? Бери, дарю.

Дальше он ничего не помнил.

В себя он пришёл от того, что его качнуло вбок. Ремень держал. Застёгивал его не он.

Руки лежали на коленях ладонями вверх. Кожа была чистой, под ногтями больше не светилось. Рубашка на нём была чужая, великоватая; у горла пуговицу застегнули не в ту петлю. Котори тронул грудь. Камень был на месте.

Машина была больше той, на которой ездил Тагути, и пахла резиной и новым пластиком. За стеклом темнел склон. Фонарей здесь не было; дорога всё время шла вниз.

Рядом стоял большой свинцовый ящик, серый, без надписей, с ручками по бокам. Сиденье под ним просело. Через ручки пропустили второй ремень и затянули до упора. Котори тронул ящик ладонью: металл был холодный.

За рулём сидел Мидзуно, без галстука, в рубашке с измятым воротником. Он вёл плавно, перед каждым поворотом притормаживал.

На переднем сиденье сидела Гин. Она устроилась на сложенной накидке, упёрлась передними лапами в приборную панель и что-то говорила Мидзуно. Тот отвечал, не отрываясь от дороги. Их голоса доходили до Котори как через воду; слова он почти не различал. Один раз он разобрал:

— … а он всё равно не слушает.

— Это да, — сказал Мидзуно.

Котори повернулся к окну, но пришлось снова смотреть перед собой: от мелькания за стеклом делалось хуже.

— Он проснулся, — сказала Гин, не оборачиваясь.

— Посиди спокойно, Котори-кун. Уже недалеко, — сказал Мидзуно, посмотрев в зеркало.

Котори хотел спросить, куда они едут. На повороте ящик качнулся, и ремень натянулся. Котори придержал ящик ладонью, как придерживал коробку, и оставил руку там.

В следующий раз он проснулся в постели. Просто открыл глаза — без толчка и головокружения. Под головой была подушка, до подбородка его укрыли одеялом. Кровать оказалась узкой, с поднятым боковым ограждением; одеяло подоткнули с обеих сторон.

Под потолком ровно горела лампа. Окон в комнате не было, и понять, утро сейчас или вечер, Котори не мог. На стене висела только схема выходов в рамке.

Поверх одеяла, у него на ногах, растянулась Гин. Она лежала на боку, вытянув передние лапы; оба хвоста свисали с края кровати. Ноги под ней затекли. Котори осторожно пошевелил ступнями и снова замер, чтобы не будить её. Полежал, разглядывая ряды отверстий в потолке.