Ну, здесь по большому счету ничего не изменилось. То же одноэтажное, длинной знание с темными от времени стеклами. Те же ряды веревок с сушащимся бельем.

— Прачечная, — сказал я. — Здесь стирают на весь дом. И на северную половину, и на южную. Раньше стирали сами воспитанники, по очереди, старшие девочки. Девочки здесь, а мы… — я кивнул дальше, туда, где за прачечной темнела длинная бревенчатая постройка под тесовой крышей, — мы там.

Дровяной склад — длинный, низкий и крытый. Под навесом штабелями высились брёвна, распиленные на чурбаки и ещё не распиленные. Перед навесом стояли козлы. Три пары — старые и исшорканные постоянным использованием. Рядом на земле валялись щепки, сухие березовые чешуйки коры и белые россыпи опилок.

— Здесь пилили, — глухо сказал я. — Как говорил прежний директор — воспитание к труду. Каждый воспитанник должен знать цену теплу.

Помолчал.

— А еще за провинности. Кто провинился, тот и пилит. Десять чурбаков, двадцать… Иногда до темноты.

На козлах лежало бревно. Возле козел, спиной к нам, стоял мальчишка лет двенадцати, тощий, в когда-то белой рубашке с закатанными рукавами. В руках у него была двуручная пила, длинная, тяжелая, по росту почти с него самого. Пилить такой полагалось вдвоем, а он пилил один. Держал ее за одну ручку, тянул на себя, толкал от себя. Пила застревала, гнулась, визжала. Мальчишка пыхтел, утирал рукавом лоб и снова тянул.

— Вот, — хмыкнула Лена. — Не все поменялось.

— Не все, — согласился я и подошел к козлам.

Мальчишка вздрогнул и обернулся. Лицо у него было потное, красное, с размазанной по щеке грязью. Глаза затравленные.

— Ты за что пилишь? — спросил я.

— За провинность. — Мальчишка шмыгнул носом. — Так положено.

— Положено? — Хмыкнул я. — А за какую провинность?

Мальчишка отвел глаза.

— Не скажу.

— А почему один? Двуручкой одному нельзя.

— Мне так велели. — Он снова шмыгнул. — Чтоб дольше.

— Кто велел? Воспитатель?

Мальчишка ничего не сказал. Только сильнее вцепился в ручку пилы и посмотрел куда-то мне за плечо. Испуганно.

Я обернулся.

Из-за угла прачечной вышли трое. Первым шел здоровенный парень. Лет пятнадцати, а ростом под два метра, широкий, плечистый и тяжелый. На нем была форменный темно зеленый камзол, но так натянутый на плечах, будто вот-вот лопнет по швам. Лицо у него было круглое, мясистое, с маленькими глазками и мелким вздернутым носом. Над губой светлел пушок. Шел он вразвалку, тяжело, как бык на выгон.

Гордей Толбузин. Барон. Его отец, барон Толбузин, участвовал в каком-то заговоре, и его казнили. Владения отобрали в казну, а титул оставили сыну. Пустой титул, без земли, без денег. Но титул. Все то же самое, как и у меня когда-то. Но был один крохотный нюанс — это был один из дружков Ефима Никифорова, того самого борова кто гнобил меня с самого начала.

За Толбузиным шли двое. Одинаковые. Жилистые и рыжие. С острыми лицами, острыми носами и острыми, вечно бегающими глазами — близнецы. Савка и Пашка Корины. Бастарды. Обрезок фамилии от чего-то длинного и знатного. От чего, никто не знал. Корины, наверное, и сами не знали.

Паренек с двуручной пилой, знал всех троих очень хорошо. Даже слишком, судя по сжавшейся фигуре.

Они шли к козлам неторопливо, по хозяйски и о чем-то лениво переговаривались. Гордей держал в руке надкушенное печеное яблоко. Савка подкидывал на ладони медный пятак. Шли проверять работу.

И тут Гордей увидел меня.

Остановился. Яблоко замерло на полпути ко рту. Маленькие глазки сузились, превратились в щелочки. Он разглядывал меня долго. Внимательно. Сначала с недоумением, потом с узнаванием, потом с медленной, расползающейся по мясистому лицу радостью.

— Да ну, — сказал он. Голос у него был низкий, хриплый, как у всех подростков, которые слишком быстро выросли. — Да не может быть.

— Чего? — спросил Пашка.

— Глянь, кто стоит. — Гордей ткнул яблоком в мою сторону. — Не узнаешь?

Пашка и Савка одновременно раскрыли рты.

— Демидов! — выдохнул Пашка.

— Демидов, — с наслаждением подтвердил Гордей. — Пустышка Демидов. Собственной персоной. — Он неторопливо пошел ко мне, двое других за ним. — Поймали, значит. Ну наконец-то. А мы тут думали, тебя уже в канаве собаки доели. Полгода прошло. Где тебя выловили, крыса?

Я ничего не ответил. Стоял и смотрел на него.

— Чего молчишь? — Гордей подошел вплотную. Он был выше меня на голову и шире вдвое. От него пахло яблоками и потом. — Язык откусил? Или тебя там, где ловили, заодно и отучили говорить?

— Бродягой, небось, ходил, — сказал Пашка. — По дорогам. Побирался поди. — Он сплюнул. — Смотри, куртка на нем какая. Рвань.

Хм… Насчет куртки я бы попросил!

— Это еще что, — сказал Савка. — Ты на сапоги глянь. Сапоги, поди, украл. Ему ж таких в жизни не видать.

— Ага, — сказал Гордей со значением. — Придется нам отдать как эту… компенсацию!

Они заржали.

— А пока ты, Демидов, по канавам шлялся, мы тут, знаешь, за тебя отдувались. Новый директор приехал и сменил всех воспитателей. Розги отменил, карцер отменил, кормить стали, как на убой. Но зато порядку не стало. — Он закатил глаза, жуя яблоко. — Ну ничего. Мы порядок сами навели. Мы тут теперь, считай, главные.

— Главные, — хрюкнул Пашка.

— Самые главные, — подтвердил Савка.

Почему-то вспомнился мультфильм с прошлой жизни. Шерхан и Табаки. Только шакалов здесь было два а Шерхан был не тигром, а стопроцентным боровом.

— И знаешь, что тебе теперь будет? — Гордей ухмыльнулся. — Ты комнату спалил. Новую комнату пришлось строить, а на это деньги ушли немалые. Государевы деньги. Значит, ты должен. Тебе теперь лет до двадцати дрова пилить. Каждый день. До темноты. А мы проследим. Мы же главные.

Я молчал. Мальчишка у козел за моей спиной не дышал.

Судя по всему, с математикой и логикой действительности у Гордея были явные проблемы. Дурик, я ж максимум в этом году выпуститься был должен.

Савка поднял руку ладонью вверх. Сморщил лоб, надул щеки, покраснел. Над его ладонью задрожал воздух, и появился огонек. Маленький. С вишню. Оранжевый, дрожащий, едва живой. Он трепыхался над ладонью, как бабочка, которую посадили в банку.

Ну, что у него огненный дар был я и так видел. Ну и?

— Видал? — сказал Савка гордо. Голос у него от натуги стал сиплым. — А? Видал, Демидов? Я теперь маг. Огненный. Меня по осени проверяли, сказали — дар есть. Слабый пока, но есть. А у тебя что есть? Ничего. Пустышка ты был, пустышкой и остался.

Чего⁈ А как же мое коронное выступление перед мэрией? Или Белоусов наложил на всех присутствующих там моих однокашников клятву молчания⁈ Однако…

— Маг, — сказал Пашка с завистью и гордостью за брата разом. — Маг он у нас.

— Маг, — согласился Гордей. — И если ты, Пустышка, хоть пикнешь, он тебя подпалит. Как ты комнату подпалил.

Огонек над Савкиной ладонью мигнул и погас. Савка тяжело выдохнул, утирая лоб. Сил у него, видимо, на дольше не хватило.

Я молчал. Стоял и слушал. Сам не очень понимал и зачем. Можно было уйти. Можно было снять оберег с перстней, и тогда эти трое, наверное, упали бы на колени прямо здесь, в опилки. Можно было, в конце концов, просто взять Гордея за шиворот и повесить на сучок вон того дуба за оградой. Сил бы хватило.

Но я стоял и слушал. Потому что тот, другой, внутри меня, слушал вместе со мной. И впервые за всю свою короткую несчастную жизнь он слушал это и не боялся.

Пусть послушает. Пусть посмотрит на них моими глазами. Пусть увидит, какие они на самом деле. Не огромные, не страшные. Трое злых и глупых подростков, которые думают, что все можно решить за счет силы и которые не думают, что на твою силу может найтись кто-нибудь посильнее.

Я вздохнул. На самом деле ничего здесь не изменилось. Да и к слову сказать, наверное, слишком мало времени прошло, чтобы что-то серьезно изменить. Был, боров Никифоров с прихлебателями, стал боров Толбузин с двумя шакалами. Грустно, что тут скажешь.