Мда. Все не так, как я думал. Когда Резников предложил съездить, у меня внутри был умеренный интерес, а сейчас, при солнце, среди клёнов, глядя на эту гору в осеннем лесу, я чувствовал что-то другое. Странное. Тяжёлое, но не страшное. Как будто смотришь на дом, где когда-то болел. Болел долго и тяжело, но выздоровел.

Все-таки память — это не только чисто информация о событиях, но и эмоции, которые я пережил когда-то. В данном случае — прошлый владелец тела. В воспоминаниях пребывание в этом замке ему приходилось не сладко.

Дорога вдоль набережной упиралась в мост.

Мост был каменный, старый и широкий. Он лежал на четырёх быках, тяжёлых, обросших у воды зелёным бархатом тины. Полотно у него было вымощено булыжником, по краям шли низкие каменные парапеты с выщербленными зубцами. По такому мосту легко разъезжались две телеги.

Река под ним оказалась широкой, метров тридцать, не меньше. Тёмная, тяжёлая, медленная, она уносила к повороту палые листья. Листья плыли по ней целыми флотилиями, кружились у быков, прибивались к берегу.

На середине моста Прошка придержал лошадей, сам, без всякой просьбы. Видно, знал, что приезжие всегда тут останавливаются и я понял почему.

Отсюда было видно всё. Город позади — крыши, колокольни пожарных каланчей и дымы печей. Впереди заросшая лесом гора. Слева и справа река, она уходила дугой и пропадала за горой. По берегам лодки, вытащенные на песок. Мостки с разговаривающими и смеющимися бабами, полоскавшими бельё. Над водой кружились чайки.

Лена встала в коляске и долго смотрела на гору. Потом села.

— Ты отсюда бежал? — спросила она. — По этому мосту?

— Нет. — Я покачал головой. — Мост сторожат. Ночью там стоит будка, вон, видишь, на том конце. В будке сидит стражник. Я пробирался лесом. Напрямик, вниз по склону, через бурелом. А потом через реку.

— Вплавь? — ахнула Лена.

— Угу. Вплавь. В мае. — Я помолчал. — Вода была мягко скажем прохладная.

Честно говоря, я этого не помнил. Помнил только холод и то, что, взобравшись на другой берег, и оттолкнув корягу, бросился снимать с себя промокшую одежду, трясясь от холода. Потом я долго лежал в прибрежной осоке и не мог разжать зубы.

Аня взяла меня за руку и её пальцы были тёплые.

— Поехали, — сказал Резников Прошке.

Дальше дорога пошла вверх. Вилась змеёй, петляла, закладывала один поворот за другим. Лошади пошли шагом, тяжело, с храпом, налегая на хомуты. Прошка привстал на облучке и что-то ласково им приговаривал.

Лес обступил нас сразу. Будто закрылась дверь в другую реальность. Минуту назад был город, мост и чайки, а теперь стояли и властовали ели. Высокие, тёмные, с тяжёлыми лапами до самой земли, в бородах серого лишайника. Между елями дубы, огромные, в три обхвата, с узловатыми ветками. Листья у них были медные и ещё держались. Под дубами земля была засыпана желудями, и они хрустели под колёсами. Пахло хвоей, прелью и грибами. Сыро и свежо пахло. В лесу было тихо, только где-то наверху стучал дятел и шуршали в ветвях какие-то птицы.

На поворотах лес вдруг расступался, и открывался вид вниз. Сначала на реку и мост, потом, выше, на весь город сразу: крыши и полукольцо реки. С каждым поворотом город становился всё меньше и всё игрушечнее.

А вот чего я не помнил так это каменной стены, пересекавшей дорогу к замку с большими новыми воротами. По-видимому, после тех событий наконец кому-то умному пришла дельная мысль.

Справа от ворот была будка, а в будке сидел молодой огненный маг. Третий ранг. Без родового перстня на пальце.

Заслышав нашу повозку, он те торопясь вышел и поднял руку, требую остановиться. Подошел, и глаза у него расширились, когда он увидел перстень Резникова.

— Пожалуйте, ваше высокопревосходительство. Вас ждут.

— Меня ждут? — удивился Резников.

— С утра, ваше высокопревосходительство. Директор велел передать — как приедете, сразу к нему.

Ворота открылись. Коляска въехала во двор.

Двор был большой, мощённый серым камнем, со старым колодцем посередине. За колодцем поднималась стена замка, высокая и отвесная. Плющ по ней полз красный, а окна смотрели узко.

Я вспомнил как спускался с четвертого этажа балансирую на стене.

Резников вылез из коляски, оправил одежду. На крыльце его уже ждали — высокий сухой человек, на вид лет шестидесяти, в тёмном сюртуке, с прямой спиной и седыми бакенбардами. С ним рядом стояла немолодая женщина в строгом сером платье, с ключами на поясе.

— Олег Фёдорович, — сказал высокий человек и спустился на две ступени навстречу. — Рад. Очень рад. Игнатий Львович Берг. Я получил письмо с курьером ещё неделю назад. Всё приготовлено.

— Хорошо, — сказал Резников. — Тогда не будем терять времени.

Он обернулся к нам.

— Ну что, молодёжь. Мне тут нужно часа на полтора. Может, на два. — Он посмотрел на меня. Взгляд был спокойный, ровный, но что-то в нём такое было… — Показывай барышням дом, отрок. Ты тут всё знаешь.

Я кивнул.

— Ну, — сказал, когда за ними закрылась дверь. — Пойдемте.

Мы вошли в главный вход, в общую часть. Нас никто не остановил. Молоденький воспитатель у дверей поднял было голову, посмотрел на мою одежду и потерял к нам интерес. Решил, наверное, что мы кучер и прислуга архимага. Перстни и кольца мы предварительно скрыли «оберегом», чтобы не привлекать внимания.

Первый этаж. Длинный холл с каменным полом, сводчатым потолком и высокими узкими окнами, в которые косо падал свет. Направо и налево коридоры, в мужскую половину и в женскую. Мы пошли направо.

— Здесь, — сказал я, — обеденный зал.

Обед уже прошел и три девушки-кухарки в белых фартуках убирали со столов посуду.

Мы пошли дальше по коридору. Слева и справа тянулись двери, тяжёлые, дубовые, с медными ручками. Комнаты воспитателей. На одной двери висела табличка: «Г-н Руднев, учитель словесности». На другой: «Г-жа Окунева, учитель рисования». На третьей: «Г-н Полозов, мастер фехтования».

М-да. Когда Белоусов грозился поменять здесь все я не думал, что это коснется и учителей. Этих фамилий я не помнил.

Лестница была в конце коридора. Широкая, каменная, со стёртыми посередине ступенями и с коваными перилами. Она поднималась винтом вверх, через все четыре этажа.

— Второй этаж, — сказал я, когда мы поднялись, — учебные классы. И зал для тренировок. Сейчас идут занятия, слышите?

За дверями глухо слышались речь преподавателя, скрип мела по грифельной доске, детский смех.

Зал для тренировок занимал всё восточное крыло этажа. Большой, высокий, с деревянным полом и шведскими стенками вдоль стен. В углу висели на крюках тренировочные мечи, деревянные, разного размера. Там же стояли соломенные чучела.

Зал не пустовал. Человек двадцать мальчишек лет двенадцати-тринадцати отрабатывали с деревянными мечами стойку и выпады. Перед ними ходил высокий, худой, сутулый человек лет пятидесяти с короткой седой бородкой. Шагал взад-вперёд и время от времени отрывисто командовал.

— Выпад! Назад! Выпад! Назад! Кнопкин, локоть! Локоть, Кнопкин! Ты не дрова рубишь, ты фехтуешь!

Кнопкин, щуплый мальчишка с ушами врастопырку, покраснел и выпрямил локоть.

Третий и четвёртый этажи были спальнями.

— Почему спальни наверху? — спросила Лена, когда мы поднимались. Дышала она уже чуть тяжелее. — Обычно же наоборот. Спальни внизу, классы наверху.

— Прежний директор так решил, — сказал я. — Он говорил: ноги молодые, пусть побегают по лестницам. Это полезно для здоровья. Новое руководство как я погляжу не стало ничего менять.

Аня покачала головой.

Четвёртый этаж. Последний. Здесь потолок был ещё ниже, а окна совсем маленькие, почти бойницы, в толстой каменной стене. Коридор кончался тупиком. В тупике светлела новая, свежая, ещё пахнущая смолой дверь.

Я остановился перед ней.

— Это твоя комната? — спросила Лена тихо.

— Да.

Коснулся рукой двери и замер от нахлынувшего воспоминания:

Я лежу на спине, в общей ванной комнате на холодном полу. Кровь из носа струится по лицу, пачкая одежду и капая на пол. Вокруг меня пятеро знакомых подонков и один знакомый боров наклоняется к моему лицу. Шипит: