— Да что ты мною всё командуешь? — возмутилась она наконец. — Ты мне кто, начальник⁈

— Я тот, кто сегодня уже видел, как рабочее оборудование чуть в утиль не сдали раньше времени. С агаром то же самое выйдет — хватятся, да поздно. Культуры на мясном экстракте растут, на пептоне, а мясо людям нужно. Думай уже сейчас, чем всё заменять, что под рукой. Пусть поплоше, похуже — да рядом. Поняла? Вот и хорошо. А я пошёл к Савченко.

Кабинет Тараса Петровича находился в том же крыле, дойти минуты хватит. В общем, пошёл наш Капитон Иваныч по привычной административной дорожке; ну ничего, это мы ещё посмотрим, кто кого переадминистративит!..

Секретарши в приёмной не оказалось; дверь стояла приоткрытой.

— Разрешите?

— Заходите, Шереметьев.

Голос был суховатый и раздражённый, но без настоящей злости.

Я вошёл; кабинет у Савченко был большой, просторный, в три окна. Стол под зелёным сукном, портрет Сталина на стене, роскошный письменный прибор, на заказ деланный — чернильницы в виде автоклавов.

За большим столом сам Тарас Петрович, высокий и очень сухой, словно жердь; на приставном стуле у стены скромно пристроился Капитон Иваныч.

Завидев меня, он немедленно принял вид человека, которого глубоко оскорбили при исполнении служебных обязанностей.

— Вот, Шереметьев, полюбуйтесь, — и Савченко протянул мне бумагу.

Наша с Сальниковым докладная; сверху красным карандашом выведена краткая резолюция директора:

«Тов. Савченко. Прошу разобраться».

Тарас Петрович снял очки, аккуратно протёр их платком и только потом посмотрел на меня.

— Присаживайтесь.

Я сел. Савченко, никуда не торопясь, вновь водрузил очки на нос и взял листок.

— Лаборант Шереметьев, вы понимаете, почему я вас вызвал?

— Из-за автоклавов, Тарас Петрович. У вас же наша докладная.

— Именно, — он постучал пальцем по докладной. Голос у него сделался ещё суше. — Объясните мне, что произошло? Почему вы сочли возможным вмешаться в выполнение плана ответственных работ, плана, утверждённого в Главке?

Так-так. Тарас Петрович использует слово «вмешались». Не «воспрепятствовали», не «сорвали», а «вмешались». Уже хорошо.

— Товарищ Савченко, в нашей докладной мы с Капитоном Иванычем как раз и указываем, что демонтаж преждевременен.

— Я это читал, — недовольно заявил Тарас Петрович. — Вы утверждаете, что, поскольку нового оборудования нет, то и старое снимать нельзя. Так?

— Именно так.

— А вам не приходило в голову, лаборант, что для новых автоклавов надо готовить площадку под монтаж?

Я глядел на Савченко, прищурившись. Очень хорошо я знал эту породу людей, точнее — чиновников. Главное — это прикрыть свою пятую точку, чтобы по бумагам бы всё было тип-топ. Насквозь я тебя вижу, Тарас Петрович; человек ты не злой и даже не сказать, что совсем уж глупый, но бумажка для тебя — всё.

— Я видел план демонтажа и понимаю порядок работ, товарищ Савченко. Однако снять старое оборудование можно быстро — я указывал это в докладной. Зато мы не потеряем темпа. Когда придёт новая аппаратура, мы…

— Она придёт, — Савченко потряс другой бумажкой, — в ближайшую неделю. Оно уже изготовлено, на складе в Минске. Мы спокойно, без аврала и штурмовщины всё бы подготовили…

— Согласно плану-графику! — пискнул Капитон Иванович и аж рот себе зажал, испугавшись собственной смелости.

— Согласно плану-графику, — кивнул Тарас Петрович. — Нарушать который мы не имеем права. Что вам непонятно, лаборант Шереметьев?

— Я именно это и пытался объяснить Александру Сергеевичу, — торопливо вставил Капитон Иваныч. — Молодой человек горяч, после болезни, да ещё обстановка такая…

— Капитон Иванович, — перебил я, — вы докладную подписали. Сейчас вы отказываетесь от собственной подписи?

— Я не отказываюсь… я только поясняю обстоятельства.

— Тогда поясняйте полностью: новое оборудование ещё не поступило, старое действует, риск остановки работ вы признали, — я перевёл взгляд на Тараса. — Мне непонятно, что мы станем делать, если оборудование не поступит.

— Как так «не поступит»? — возмутился Савченко. — Вы товарищу Сальникову голову забивали, а теперь и мне пытаетесь⁈ Обязательно поступит!

— Может, поступит, а может, и нет. Аппаратура на складе в Минске. Это западное направление, а железные дороги сейчас в первую очередь будут заняты воинскими перевозками. Война, Тарас Петрович.

— Война, да. Но план никто не отменял, товарищ Шереметьев! В чём вы видите проблему?

— В доставке, — мне это начинало надоедать. — И об этом я тоже писал. Железная дорога может быть занята. Транспорт может быть…

— С чего это ради⁈ — Савченко аж руками всплеснул. — Вы сводку читали, лаборант? — он потряс лежавшей на краю стола «Ленинградской правдой». — Вот эту сводку, на первой странице⁈

— Читал.

— Плохо читал! — и Тарас Петрович с чувством процитировал: — «Со второй половины дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной Армии. После ожесточённых боёв противник был отбит с большими потерями. Только в гродненском и кристынопольском направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец, первые два в 15 км и последнее в 10 км от границы…» Что вам тут неясно, товарищ Шереметьев? Какие у вас основания думать, что нашей аппаратуре что-то может угрожать?

— Мне всё ясно, Тарас Петрович. Я не спорю со сводкой. Я говорю о доставке оборудования. Если бы оно уже прибыло в Ленинград, тогда вопросов нет. Если же оно ещё в пути, возникает риск всяких случайностей. Превратности войны. Тарас Петрович, хорошее планирование всегда ведётся с учётом возможных осложнений. Иначе это не планирование, а надежда на удачу. Товарищ Сталин предостерегал нас насчёт «головокружения от успехов», и на Семнадцатом съезде партии об этом тоже говорил, что обстановка сложная, нужно быть готовыми к неожиданностям. Вот я и стараюсь быть готовым.

Савченко вновь стащил с носа очки, принявшись яростно их протирать, хотя они в этом совершенно не нуждались.

Я прекрасно понимал, что сидящий передо мной Тарас Петрович Савченко не тупой чиновник и не карикатурный бюрократ-крючкотвор со страниц «Крокодила» — он просто человек своей эпохи. Он видел тридцать седьмой год, видел, как исчезают начальники, видел, как человеческие жизни ломались из-за небрежно оформленной бумаги.

И сделал единственно возможный вывод — всё должно быть по инструкции. Так безопаснее — и для института, и для дела, и для него самого.

— Вы ссылаетесь на то, что идёт война, — выдавил он кое-как. — Но война далеко и на границе. Противник отброшен с большими потерями, наши войска, наша Красная Армия наносит ему поражение, продвижение врага — под лупой не разглядишь. Так откуда у вас эти сомнения, а?

В кабинете повисла тишина, даже бедолага Сальников перестал сопеть.

Я посмотрел на газету, на заголовок внизу страницы, где помещалась сводка; люди читали её сегодня и искренне радовались.

В этот миг ещё никто не понимал масштабов происходящего — ни те, кто сводку читал, ни те, кто составлял, и даже ни те, кто подписывал.

— Тарас Петрович, — сказал я наконец, — я не утверждаю, что поставка сорвётся.

На самом деле она, само собой, сорвётся — потому что немецкие танки очень скоро окажутся на минских окраинах.

— Но допускаете это! — кипятился Савченко.

— Всё очень просто, — я глядел ему прямо в глаза. — Главк может нас пожурить за нарушение плана по установке новой аппаратуры, а может отнестись совсем иначе, если мы вообще остановим производство.

Это он должен понять. За невыполнение какого плана будут сильнее бить?..

— Если аппаратура придёт через неделю, вы сможете сказать, что перестраховались, зато производство не остановили. Если же она вовсе не придёт, а старую мы уже разберём, то объяснять придётся уже другое — почему сами лишили институт действующих мощностей?