В общем, мне пришлось излагать старому мастеру азы полунепрерывного культивирования.

— А потом опять четверть сольёшь? — Ступин внимательно глядел в мою схему.

— Именно. И столько же добавлю.

— А чего сразу не сделать? — воодушевился он вдруг. — А чего сразу не лить сусло это твоё? Пусть бы лилось всё время потихоньку. И открывать не надо!.. Сколько влилось, столько и вылилось, а? Ты ж этого добиваешься, верно?

Вот за это я и успел полюбить Макара Егоровича.

В дрожжах он не понимал ничего, зато в машинах понимал всё.

— Потому что мы пока не знаем, с какой скоростью лить.

— Посчитать нельзя разве? Даже я задачки в техническом училище решал, пацаном ещё — в одну трубу выливается, в другую наливается.

— Можно. Только дрожжи арифметики не знают, растут по-разному. Состав сусла меняется, воздух неравномерно подаётся, температура гуляет; в общем, подадим слишком много сусла — культура не успеет его переработать. Будем слишком быстро отбирать — вымоем дрожжи из аппарата.

— Ага, — Ступин почесал затылок. — Мудрено, но, кажись, ухватил я главное. Ладно, сделаем, химиков того, раскулачим. Они всё равно все уехали.

Так появилась наша вторая установка, только на сей раз строили мы её совершенно иначе.

Автоклав и всё, что относилось к гидролизу, остались в одном помещении; в другом поставили два найденных бака. Пока из одного сусло шло в ферментёр, во втором готовилась следующая порция.

Больше никаких вёдер.

Мы заполнили дрожжевой чан, внесли засев, пустили профильтрованный воздух; дождались, пока культура разрастётся и впервые отобрали только четверть. Подали свежую порцию сусла — всё вручную, вентилями и насосом; и процесс повторился.

Установка больше не останавливалась.

Пока это ещё не было настоящим непрерывным производством, к какому я привык; но и прерывистым оно уже тоже не было. Именно его нам и следовало строить, не десятки маленьких копий тех установок, что Василий Иванович Шарков в неимоверно трудных условиях сумел собрать в блокаду — чем заслужил, как мне кажется, памятник себе, ну, хотя бы в парке Лесотехнической Академии.

Нам нужно было производство, которое мы станем запускать по частям, наращивать выпуск и не останавливать всякий раз ради новой порции дрожжей.

Оставалось только объяснить всё это начальству.

Последнее, как вскоре выяснилось, оказалось труднее всего.

Дни мчались друг за другом с такой скоростью, что, казалось, в жизни моей вообще ничего не осталось, кроме автоклавов, ферментёров и дрожжей. Я заставил себя не читать сводки — ни к чему. Немцы всё ближе, скоро начнутся налёты, зажигалки и всё прочее. Сейчас меня волновало другое; и в первую очередь серная кислота.

Для нашей установки её хватало, хватало и для второй; хватило бы и для третьей, и для пятой. Но мне-то требовалось куда больше.

Представьте себе хотя бы одну такую установку при каждом крупном предприятии, где найдутся пар, вода, котёл для варки опилок, несколько баков и люди.

Да, мы могли найти автоклавы, могли сварить чаны, оживить старые насосы, набрать сколько угодно опилок. Но серную кислоту из воздуха не получишь.

Значит, либо возвращать кислые воды в процесс, сокращая расход, либо искать новые источники. А лучше — и то и другое.

В тетради у меня красовались два слова, крупными буквами, и жирно подчёркнутые — КИСЛОТА. КОЛЧЕДАН.

Ответ на запрос Шаркова всё не поступал — чему я совершенно не удивлялся. Ленка, мой «народный комиссар инозаводских дел», как мы в шутку её стали называть, тихо, аки Багира из мультика про Маугли, подбиралась к комсомольским секретарям Охтинского и других химзаводов.

Заметка в «Ленинградской правде» всё не появлялась, а я молча глядел на запись в рабочем журнале — «Пушкин. Коллекция. Герасимов».

О ней я помнил с самого начала, но всё откладывал поездку. Сперва нужно было получить хоть какой-то результат, потом запустить первую установку, собрать вторую; а теперь выяснилось, что откладывал зря.

— Мне в Пушкин надо, — сказал я Ленке. — Коллекцию культур вывезти и профессора Герасимова.

Она перестала писать.

— Саша, ты туда не попадёшь, Пушкин закрыли, уже неделю тому как. И так-то было по спецпропускам, а теперь вообще. Я уже спрашивала, и все справки навела. Туда попастьт — только по мобилизации на окопы, а туда раз попал — всё, уже работаешь, на казарменном положении, домой не возвращаешься. Людей как привезли, так они там и живут. В школах, клубах, по деревням расселяют, кто-то и палатках.

— Мы коллекцию эту всё равно заберём, — сказал я непреклонно. — Вопрос не закрыт, Лена.

— Легко сказать… — протянула она.

Спорить я не стал. Потому что способ, конечно, был. Трудный, опасный, но был. Однако время его ещё не пришло…

Тем временем пришли первые новости от наших заговорщиков, и новости хорошие. Не так их много было в то жуткое лето…

И оказались эти новости куда лучше, чем я ожидал.

Первой объявилась Валя — влетела в лабораторию, бросила сумку на стул и потребовала показать нашу новую установку.

— Работает?

— Работает.

— Отлично. У нас тоже.

— Ого! — искренне поразился я.

— А ты чего ожидал? — Валя упёрла руки в боки.

Признаться, ожидал я многого, но никак не того, что Валентина Горохова за неделю с небольшим сумеет запустить производство дрожжей на кондитерской фабрике.

— Тебе ж подвал еле выделили, так? И отходы, да?

— Да. А остальное я сама собрала.

— Как же? Как именно?

— Поговорила с секретарём комитета комсомола. Потом с начальником цеха. Потом с технологом. Потом опять с секретарём. И потом с главным инженером.

— Опять в углу зажала? — хихикнула Ленка, не удержавшись.

— И на шее у него повисла! — ни на миг не смутилась Валя. — И визжала восторженно и ногами дрыгала!..

— И этого хватило?..

— Ну, пришлось им ещё кое-кто добавить, простыми словами — что молодёжь Ленинграда не может оставаться в стороне от борьбы советского народа с фашистскими захватчиками. Что комсомольцы фабрики обязаны проявить инициативу и изыскать дополнительные продовольственные ресурсы для фронта и города.

— А они? Начальство в смысле?

— А что начальство? — искренне удивилась Валя. — Они ж мне уже бумагу дали на опытные работы — вот я стала работать! Так что инициативу комсомольцев начальство всемерно поддержало. Баки я поставила, котёл нашла. Воздух от компрессора фабричного, фильтр по твоему совету установили… Работает всё, конечно, медленно, но лиха беда начало!

— Ты молодец, — искренне восхитилась Ленка. — Я б так не смогла.

— Как «так»?

— В углу зажать и на шее повиснуть!..

И мы, несмотря на тяжкие сводки июля, рассмеялись — все трое.

У Николая Лаврова дела шли ещё интереснее.

Расширять опытные работы ему запретили.

— Спирт давай, говорят, — объяснил он мне. — План выполняй. Война идёт. Какие ещё дрожжи? Ну, тут ничего нового.

— И что же вы?

— А что мы? Мы ничего. План, как известно — закон, законы нужно выполнять, — он ухмыльнулся. — Так что мы работаем, Саша, работаем. Только… партизанскими методами. Начальству не докладываем, не наглеем, остаёмся в рамках. Расширяться нам запретили — ну, так мы и не расширяемся, — и он ухмыльнулся ещё шире.

— Давай уже, говори, не томи!..

— Ну, вот как был у нас один чан — так он один и есть. Только старый на полкуба был, а новый — на пять. Нам же не говорили, что менять оборудование нельзя?..

— Ай, молодец, — сказал я искренне.

— Вот мы и того, совершенствуем опытную установку. А расширять? —да что вы, ни-ни!..

Возвращался я от Николая в прекрасном настроении — и впервые за последние недели мне начинало казалось, что мы действительно успеваем.

У нас работали уже три установки, Шорников строил четвёртую; небольшие, примитивные, собранные из чего попало, но они работали. А через неделю их станет пять, а потом десять.