Каждый автоклав, каждый котел под давлением умеет разговаривать, и далеко не всегда доверять надо исключительно показаниям приборов.

Несколько мгновений в лаборатории слышалось только ровное шипение пара, потом откуда-то сбоку, от манометра, донеслось короткое глухое «бульк», трубка едва слышно звякнула.

Ещё одно бульк.

— Похоже, или импульсную трубку прихватило конденсатом, или манометр врёт. Сейчас увидим.

Проходили секунды, стрелка больше не дрожала, она медленно, уверенно ползла вверх.

Три с половиной атмосферы, четыре, пять…

Только тогда я почувствовал, что ладони стали влажными.

На шести атмосферах я перекрыл подачу пара и записал время.

Только теперь начиналась собственно варка. Древесина медленно превращалась в раствор «сахаров»

К сожалению, «сахара» эти нельзя просто так взять и пересыпать в вазочку. В растворе хватало ненужных, даже вредных примесей. То есть был он именно таким, с которым нам придётся иметь дело зимой. И подготовить к нему дрожжи, чтобы смогли расти на нём. Точнее, чтобы точно смоделировать зимние условия, мне придётся «испортить» эксперимент ещё больше.

— И что вы теперь собираетесь делать, товарищ Шереметьев? — не без яда осведомился Лебедев.

Я ещё раз проверил автоклав. Нет, всё в порядке, ничего не травит, режим держит стабильно.

— Собираюсь продолжать варку в течении часа. За этот час рассею из коллекции нужные нам штаммы. Потом вернусь и закончим опыт.

Завлаб недовольно дёрнул щекой.

— Имейте в виду, товарищ Шереметьев, обо всём случившемся я лично сообщу товарищу Шаркову.

— А чего же тут сообщать? — я безмятежно пожал плечами. — Что старое оборудование работает неидеально? Но вы же видели, Алексей Николаевич, я знал, что делаю.

Тут ему крыть было нечем. Лебедев недовольно буркнул что-то и отошёл к собственному столу, сердито зашуршал бумагами.

Катя мне подмигнула, так, чтобы завлаб не видел.

Особо много времени у меня не было, и рассеивать культуры пришлось, как говорится, в темпе вальса.

— Полцарства за «Жильсон», — пробормотал я, оглядывая Ленкино хозяйство.

На столе стояла жестяная коробка со стеклянными пипетками, затянутая марлей. В каждую туго забит ватный комочек — так их и стерилизовали. Рядом — колба с дрожжевой суспензией и резиновая груша.

Ленка, однако, на грушу даже не взглянула.

Сняла ватную пробку, быстро провела горлышком колбы через пламя спиртовки, взяла стерильную пипетку и привычно набрала суспензию ртом.

— Ленка!

— Ты чего? — Она удивлённо подняла глаза.

— Вы всегда так работаете?

— Конечно. А как ещё? С грушей долго… Не ворчи, что ты как Тимофей Тимофеич…

Я только покачал головой; ну конечно, пипетирование ртом. Для современной лаборатории — кошмар, а здесь обычное дело. И ведь ещё лет тридцать так будут работать тысячи микробиологов.

Я невольно глянул на Ленкины руки.

Честно говоря, сам я уже едва ли смог бы так уверенно отмерить миллилитр обычной стеклянной пипеткой. Слишком привык к автоматическим дозаторам.

Пришлось вспоминать.

Пробку на стол не класть. Горлышко — через пламя. Петлю — прокалить докрасна.

Руки вспоминали быстрее головы.

Я достал из коллекции несколько штаммов Torula utilis. Самые обычные; каждый аккуратно перенёс на отдельную чашку. По привычке потянулся за маркером, подписать — стоп, какие ещё маркеры в сорок первом?

На краю стола лежал восковой мелок, таким же и я когда-то подписывал свои первые чашки Петри. Некоторые вещи не меняются десятилетиями…

У меня же совсем скоро созреет первый гидролизат, на нём я приготовлю самую скверную среду, какую только возможно, и заставлю дрожжи сделать то, что любая жизнь умеет лучше всего, а именно — приспосабливаться.

Большинство колоний погибнет, выживут единицы, однако они и станут родоначальниками нового штамма.

Без генной инженерии, безо всех чудес XXI века, только естественный отбор.

Я невольно усмехнулся — ну да, отбор почти по Дарвину, или, если говорить языком этой эпохи, почти по Мичурину.

Хотя ультрафиолет для ускорения процесса я всё-таки попробую.

Закончив, я аккуратно собрал чашки; теперь пусть растут. Тридцать градусов были бы для дрожжей идеалом, но мне требовался неприхотливый штамм-солдат, пусть и не столь производительный.

Штамм, который сумеет расти и размножаться холодной, голодной блокадной зимой. Биомасса, белок, витамины, повторял я себе. Витамины, белок, биомасса.

А ещё мне нужно помнить, что один лаборант с одной парой рук может не так много, если не подключит голову.

Мне нужны были соратники и союзники, причём не только в нашем ВНИИГИС

— Лен, мне нужна твоя помощь. Как секретаря комитета комсомола.

Она удивлённо вскинула голову от собственные чашек.

— О, что-то новое; что вдруг потребовалось?

— Для начала ничего сложного. У тебя же есть связи с комсомолом на других предприятиях нашего профиля? Таких, что смогли бы тоже растить дрожжи?

— Каких предприятий?

— Любых, где есть пар, вода и хотя бы небольшие котлы. Пищевой промышленности, хлебозаводы, пивоваренные, ликероводочные, комбинат имени Микояна… все, где можно было бы организовать выращивание дрожжей и где у тебя есть знакомые в комитетах комсомола. Если в парткомах, так ещё лучше.

Именно так в нашей истории и появилось первое настоящее производство пищевых дрожжей — но, увы, только весной 1942-го…

— Саш, зачем тебе это? — она недоумённо вскинула брови. — Ты что, не понимаешь, что, если мы станем задавать такие вопросы… — и Ленка многозначительно умолкла.

Да, всё верно, кто-нибудь обязательно спросит — с какой целью, мол, интересуетесь? Что за вопросы насчёт заводов, котельных, почему именно сейчас?

— Да, всё верно, — я кивнул. — Тогда давай попробуем через комитет партии. Молодые учёные хотят помочь Родине — развернуть производство богатых белком и витаминами дрожжевых концентратов. Кто может нам помочь и не помчится в панике… э-э-э… и не побежит сразу докладывать куда следует?

— А, ну это можно, — она заулыбалась. — А ты думаешь, концентраты такие и в самом деле понадобятся?

— Уверен, Лен, — я глядел ей прямо в глаза. Тоже красивая, как и Инна, но по-своему, по-другому, спокойная, словно светящаяся изнутри, большие серые глаза. — Война может затянуться. Представь, что через несколько месяцев городу понадобится очень много пищевых дрожжей. Очень много. Не килограммы — тонны, а лучше — десятки тонн. Только здесь, в институте, их не вырастить, это надо делать сразу в нескольких местах.

Лена перестала улыбаться.

— Ты серьёзно думаешь, война надолго?

Мне очень захотелось сгрести её за плечи, встряхнуть как следует, крикнуть прямо в лицо, чтобы уезжала, чтобы эвакуировалась при первой возможности, но…

— Думаю, лучше готовиться к худшему. В панику не впадать, слухи всякие не разносить, но готовиться. Перестрахуемся — значит, перестрахуемся. Кстати, автоклавы-то, Капитон Иванычем обещанные — так и не появились.

Ленка прикусила губу, помолчала.

— Хорошо. Попробую узнать. И насчёт людей тоже — тебе ж они понадобятся, инженеры, техники, комсомольцы, энтузиасты…

Она ставила их всех в один ряд.

— Разумеется. Кстати, Василий Иванович Шарков о моих опытах знает. Насчёт других институтов и предприятий у него спрошу тоже.

Она поправила волосы, глядя на меня чуть искоса.

— Что-то с тобой случилось, Саш, точно, пока ты болел. Другой ты стал, совершенно. И не повторяй, что, дескать, война, — Лена покачала головой. — Война на всех свалилась, а изменился почему-то только ты.